«Сказки» Михаила Евграфовича Салтыкова‑Щедрина – собрание сатирических рассказов, в которых автор высмеивает бюрократию, социальную несправедливость и человеческую жадность, используя аллегории, животных и абсурдные ситуации.

Главный конфликт / проблема

Абсурдность бюрократических институтов и социальная несправедливость, которые автор высмеивает через персонажей и аллегории

Ключевые идеи

Сатира на бюрократию и абсурдность жизни
Ирония над человеческой жадностью и поиском пищи
Волк как символ неизбежной жестокости природы
Моральное осмысление роли зла и прощения
Проблема человеческого восприятия и осуждения хищника
Идеализм против реализма: можно ли жить, следуя одной правде?
Понятие «слукавить» как обман и подлость в рыбой мире.
Роль добра и зла в жизни рыб и их взаимоотношениях.
Справедливость в распределении богатств и налогов
Моральная ответственность богатых перед бедными
Проблема равных условий в обществе
Ирония и абсурд в человеческих отношениях

Вывод

Книга демонстрирует, что сатирический подход способен разоблачать общественные пороки, стимулировать критическое мышление и способствовать формированию общественного сознания, несмотря на ограничения цензуры и политической репрессии.

Кому полезна

Студенты русской литературы
Историки и исследователи общественных движений XIX‑века
Любители сатирической прозы и критической литературы

Главные темы

Сатира на бюрократию и социальную несправедливость
Моральные и философские размышления о добре и зле
Роль подпольных изданий и цензуры в распространении революционных идей

Персонажи

Два генерала — Два легкомысленных генерала, привыкших к бюрократической жизни, оказываются на необитаемом острове и пытаются выжить, обсуждая бюрократию, мораль и природу человека.
Ленивый человек — Живёт на острове, умеет собирать еду и разжигать огонь, становится проводником для генералов, помогая им выжить.
Волк — Жестокий, беспринципный хищник, вынужден убивать овец, коров и детей, считает, что без разбоев не может жить; в конце убит охотниками.
Медведь — Мудрый зверь, предлагает волку прекратить убийства, но его предложение отвергается; символ прощения и морального выбора.
Карась — Смирная рыба, склонная к идеализму, верит в единую правду и общее счастье, но в итоге погибает от рук ерша.
Ерш — Колючая рыба, критически относится к идеализму, считает, что без обмана и подлости нельзя выжить; в итоге съедает карася.
Иван Богатый — Владеет большим имуществом, но не производит ценностей, размышляет о справедливости, пытается помочь бедному, сталкивается с трудностями.
Иван Бедный — Трудится, производит ценности, не задумывается о распределении богатств, остаётся бедным, но готов делиться.
Набольший — Местный начальник, согласен с Иваном Богатым установить равные налоги и призывы, пытается регулировать социальную справедливость.
Простофиль — Философ, объясняет богатому концепцию «планта» и почему богатый получает больше, пытается показать разницу в богатстве.
Губернатор — Сомневается в необходимости своей должности, но понимает её значение для порядка; обсуждает роль власти.
Предводитель дворянства — Объясняет важность губернаторской должности и роли чиновников, убеждён, что власть нужна для порядка.

Цитаты

"– Странный, ваше превосходительство, мне нынче сон снился, – сказал один генерал, – вижу, будто живу я на необитаемом острове…"
"– Что же мы будем, однако, делать? – продолжал он сквозь слезы, – ежели теперича доклад написать – какая польза из этого выйдет?"
Проклятый волк! убийца! душегуб!
Проклятый! дешегуб! живорез
Но ведь это подлость!
Знаешь ли ты, что такое добродетель?
Это, говорит, с моей стороны лепта.
С чего бы это?
Если бы нас всех, губернаторов, без шума упразднить, то никто бы и не заметил.
Господи, видишь ли?

Сводка по автору из Wikidata

1826–1889. Михаил Евграфович Салтыков. русский писатель, журналист, редактор, драматург (1826—1889)

Читать онлайн

Страница 3 из 119

Набрал сейчас мужичина дикой конопли, размочил в воде, поколотил, помял – и к вечеру веревка была готова. Этою веревкою генералы привязали мужичину к дереву, чтоб не убег, а сами легли спать.

Прошел день, прошел другой; мужичина до того изловчился, что стал даже в пригоршне суп варить. Сделались наши генералы веселые, рыхлые, сытые, белые. Стали говорить, что вот они здесь на всем готовом живут, а в Петербурге между тем пенсии ихние все накапливаются да накапливаются.

– –А как вы думаете, ваше превосходительство, в самом ли деле было вавилонское столпотворение note_14, или это только так, одно иносказание? – Говорит, бывало, один генерал другому, позавтракавши.

– Думаю, ваше превосходительство, что было в самом деле, потому что иначе как же объяснить, что на свете существуют разные языки!

– Стало быть, и потоп был?

– И потоп был, потому что, в противном случае, как же было бы объяснить существование допотопных зверей? Тем более, что в «Московских ведомостях» повествуют…

– А не почитать ли нам «Московских ведомостей»? Сыщут нумер, усядутся под тенью, прочтут от доски до доски, как ели в Москве, ели в Туле, ели в Пензе, ели в Рязани – и ничего, не тошнит!

Долго ли, коротко ли, однако генералы соскучились. Чаще и чаще стали они припоминать об оставленных ими в Петербурге кухарках и втихомолку даже поплакивали.

– Что-то теперь делается в Подьяческой, ваше превосходительство? – спрашивал один генерал другого.

– И не говорите, ваше превосходительство! все сердце изныло! – отвечал другой генерал.

– Хорошо-то оно хорошо здесь – слова нет! а все, знаете, как-то неловко барашку без ярочки! да и мундира, тоже жалко!

– Еще как жалко-то! Особливо, как четвертого класса note_15, так на одно шитье посмотреть, голова закружится!

И начали они нудить мужика: представь да представь их в Подьяческую! И что ж! оказалось, что мужик знает даже Подьяческую, что он там был, мед-пиво пил, по усам текло, в рот не попало!

– А ведь мы с Подьяческой генералы! – обрадовались генералы.

– А я, коли видели: висит человек снаружи дома, в ящике на веревке, и стену краской мажет, или по крыше словно муха ходит – это он самый я и есть! – отвечал мужик.

И начал мужик на бобах разводить, как бы ему своих генералов порадовать за то, что они его, тунеядца, жаловали и мужицким его трудом не гнушалися! И выстроил он корабль – не корабль, а такую посудину, чтоб можно было океан-море переплыть вплоть до самой Подьяческой.

– Ты смотри, однако, каналья, не утопи нас! – сказали генералы, увидев покачивавшуюся на волнах ладью.

– Будьте покойны, господа генералы, не впервой! – отвечал мужик и стал готовиться к отъезду.

Набрал мужик пуху лебяжьего мягкого и устлал им дно лодочки. Устлавши, уложил на дно генералов и, перекрестившись, поплыл. Сколько набрались страху генералы во время пути от бурь да от ветров разных, сколько они ругали мужичину за его тунеядство – этого ни пером описать, ни в сказке сказать. А мужик все гребет да гребет, да кормит генералов селедками.

Вот, наконец, и Нева-матушка, вот и Екатерининский славный канал, вот и Большая Подьяческая! Всплеснули кухарки руками, увидевши, какие у них генералы стали сытые, белые да веселые! Напились генералы кофею, наелись сдобных булок и надели мундиры. Поехали они в казначейство, и сколько тут денег загребли – того ни в сказке сказать, ни пером описать!

Однако и об мужике не забыли; выслали ему рюмку водки да пятак серебра: веселись, мужичина!

ПРОПАЛА СОВЕСТЬ *

Пропала совесть. По-старому толпились люди на улицах и в театрах; по-старому они то догоняли, то перегоняли друг друга; по-старому суетились и ловили на лету куски, и никто не догадывался, что чего-то вдруг стало недоставать и что в общем жизненном оркестре перестала играть какая-то дудка. Многие начали даже чувствовать себя бодрее и свободнее. Легче сделался ход человека: ловчее стало подставлять ближнему ногу, удобнее льстить, пресмыкаться, обманывать, наушничать и клеветать. Всякую болесть вдруг как рукой сняло note_17, люди не шли, а как будто неслись; ничто не огорчало их, ничто не заставляло задуматься; и настоящее, и будущее – все, казалось, так и отдавалось им в руки – им, счастливцам, не заметившим о пропаже совести.

Совесть пропала вдруг… почти мгновенно! Еще вчера эта надоедливая приживалка так и мелькала перед глазами, так и чудилась возбужденному воображению, и вдруг… ничего! Исчезли досадные призраки, а вместе с ними улеглась и та нравственная смута, которую приводила за собой обличительница-совесть. Оставалось только смотреть на божий мир и радоваться: мудрые мира поняли, что они, наконец, освободились от последнего ига, которое затрудняло их движения, и, разумеется, поспешили воспользоваться плодами этой свободы. Люди остервенились; пошли грабежи и разбои, началось вообще разорение.

А бедная совесть лежала между тем на дороге, истерзанная, оплеванная, затоптанная ногами пешеходов. Всякий швырял ее, как негодную ветошь, подальше от себя; всякий удивлялся, каким образом в благоустроенном городе, и на самом бойком месте, может валяться такое вопиющее безобразие. И бог знает, долго ли бы пролежала таким образом бедная изгнанница, если бы не поднял ее какой-то несчастный пропоец, позарившийся с пьяных глаз даже на негодную тряпицу, в надежде получить за нее шкалик.

И вдруг он почувствовал, что его пронизала словно электрическая струя какая-то. Мутными глазами начал он озираться кругом и совершенно явственно ощутил, что голова его освобождается от винных паров и что к нему постепенно возвращается то горькое сознание действительности, на избавление от которого были потрачены лучшие силы его существа. Сначала он почувствовал только страх, тот тупой страх, который повергает человека в беспокойство от одного предчувствия какой-то грозящей опасности; потом всполошилась память, заговорило воображение. Память без пощады извлекала из тьмы постыдного прошлого все подробности насилий, измен, сердечной вялости и неправд; воображение облекало эти подробности в живые формы. Затем, сам собой, проснулся суд…

Жалкому пропойцу все его прошлое кажется сплошным безобразным преступлением. Он не анализирует, не спрашивает, не соображает: он до того подавлен вставшею перед ним картиною его нравственного падения, что тот процесс самоосуждения, которому он добровольно подвергает себя, бьет его несравненно больнее и строже, нежели самый строгий людской суд. Он не хочет даже принять в расчет, что большая часть того прошлого, за которое он себя так клянет, принадлежит совсем не ему, бедному и жалкому пропойцу, а какой-то тайной, чудовищной силе, которая крутила и вертела им, как крутит и вертит в степи вихрь ничтожною былинкою. Что такое его прошлое? почему он прожил его так, а не иначе? что такое он сам? – все это такие вопросы, на которые он может отвечать только удивлением и полнейшею бессознательностью. Иго строило его жизнь; под игом родился он, под игом же сойдет и в могилу. Вот, пожалуй, теперь и явилось сознание – да на что оно ему нужно? затем ли оно пришло, чтоб безжалостно поставить вопросы и ответить на них молчанием? затем ли, чтоб погубленная жизнь вновь хлынула в разрушенную храмину note_18, которая не может уже выдержать наплыва ее?

Страница 3 из 119

Назад 1 2 3 4…119 Далее