«Сказки» Михаила Евграфовича Салтыкова‑Щедрина – собрание сатирических рассказов, в которых автор высмеивает бюрократию, социальную несправедливость и человеческую жадность, используя аллегории, животных и абсурдные ситуации.

Главный конфликт / проблема

Абсурдность бюрократических институтов и социальная несправедливость, которые автор высмеивает через персонажей и аллегории

Ключевые идеи

Сатира на бюрократию и абсурдность жизни
Ирония над человеческой жадностью и поиском пищи
Волк как символ неизбежной жестокости природы
Моральное осмысление роли зла и прощения
Проблема человеческого восприятия и осуждения хищника
Идеализм против реализма: можно ли жить, следуя одной правде?
Понятие «слукавить» как обман и подлость в рыбой мире.
Роль добра и зла в жизни рыб и их взаимоотношениях.
Справедливость в распределении богатств и налогов
Моральная ответственность богатых перед бедными
Проблема равных условий в обществе
Ирония и абсурд в человеческих отношениях

Вывод

Книга демонстрирует, что сатирический подход способен разоблачать общественные пороки, стимулировать критическое мышление и способствовать формированию общественного сознания, несмотря на ограничения цензуры и политической репрессии.

Кому полезна

Студенты русской литературы
Историки и исследователи общественных движений XIX‑века
Любители сатирической прозы и критической литературы

Главные темы

Сатира на бюрократию и социальную несправедливость
Моральные и философские размышления о добре и зле
Роль подпольных изданий и цензуры в распространении революционных идей

Персонажи

Два генерала — Два легкомысленных генерала, привыкших к бюрократической жизни, оказываются на необитаемом острове и пытаются выжить, обсуждая бюрократию, мораль и природу человека.
Ленивый человек — Живёт на острове, умеет собирать еду и разжигать огонь, становится проводником для генералов, помогая им выжить.
Волк — Жестокий, беспринципный хищник, вынужден убивать овец, коров и детей, считает, что без разбоев не может жить; в конце убит охотниками.
Медведь — Мудрый зверь, предлагает волку прекратить убийства, но его предложение отвергается; символ прощения и морального выбора.
Карась — Смирная рыба, склонная к идеализму, верит в единую правду и общее счастье, но в итоге погибает от рук ерша.
Ерш — Колючая рыба, критически относится к идеализму, считает, что без обмана и подлости нельзя выжить; в итоге съедает карася.
Иван Богатый — Владеет большим имуществом, но не производит ценностей, размышляет о справедливости, пытается помочь бедному, сталкивается с трудностями.
Иван Бедный — Трудится, производит ценности, не задумывается о распределении богатств, остаётся бедным, но готов делиться.
Набольший — Местный начальник, согласен с Иваном Богатым установить равные налоги и призывы, пытается регулировать социальную справедливость.
Простофиль — Философ, объясняет богатому концепцию «планта» и почему богатый получает больше, пытается показать разницу в богатстве.
Губернатор — Сомневается в необходимости своей должности, но понимает её значение для порядка; обсуждает роль власти.
Предводитель дворянства — Объясняет важность губернаторской должности и роли чиновников, убеждён, что власть нужна для порядка.

Цитаты

"– Странный, ваше превосходительство, мне нынче сон снился, – сказал один генерал, – вижу, будто живу я на необитаемом острове…"
"– Что же мы будем, однако, делать? – продолжал он сквозь слезы, – ежели теперича доклад написать – какая польза из этого выйдет?"
Проклятый волк! убийца! душегуб!
Проклятый! дешегуб! живорез
Но ведь это подлость!
Знаешь ли ты, что такое добродетель?
Это, говорит, с моей стороны лепта.
С чего бы это?
Если бы нас всех, губернаторов, без шума упразднить, то никто бы и не заметил.
Господи, видишь ли?

Сводка по автору из Wikidata

1826–1889. Михаил Евграфович Салтыков. русский писатель, журналист, редактор, драматург (1826—1889)

Читать онлайн

Страница 5 из 119

Ловец был малый не то чтоб совсем бесстыжий, но стеснять себя не любил и запускал лапу довольно свободно. Вид у него был не то чтоб наглый, а устремительный. Руки были не то чтоб слишком озорные, но охотно зацепляли все, что попадалось по дороге. Словом сказать, был лихоимец порядочный.

И вдруг этого самого человека начало коробить.

Пришел он на базарную площадь, и кажется ему, что все, что там ни наставлено, и на возах, и на рундуках note_22, и в лавках, – все это не его, а чужое. Никогда прежде этого с ним не бывало. Протер он себе бесстыжие глаза и думает: «Не очумел ли я, не во сне ли все это мне представляется?» Подошел к одному возу, хочет запустить лапу, ан лапа не поднимается: подошел к другому возу, хочет мужика за бороду вытрясти – о, ужас! длани не простираются!

Испугался.

«Что это со мной нынче сделалось? – думает Ловец, – ведь этаким манером, пожалуй, и напредки все дело себе испорчу! Уж не воротиться ли, за добра ума, домой?»

Однако понадеялся, что, может быть, и пройдет. Стал погуливать по базару; смотрит, лежит всякая живность, разостланы всякие материи, и все это как будто говорит: «Вот и близок локоть, да не укусишь!»

А мужики между тем осмелились: видя, что человек очумел, глазами на свое добро хлопает, стали шутки шутить, стали Ловца Фофаном Фо-фанычем звать note_23.

– Нет, это со мною болезнь какая-нибудь! – решил Ловец и так-таки без кульков, с пустыми руками, и отправился домой.

Возвращается он домой, а Ловчиха-жена уж ждет, думает: «Сколько-то мне супруг мой любезный нынче кульков принесет?» И вдруг – ни одного. Так и закипело в ней сердце, так и накинулась она на Ловца.

– Куда кульки девал? – спрашивает она его.

– Перед лицом моей совести свидетельствуюсь… – начал было Ловец.

– Где у тебя кульки, тебя спрашивают?

– Перед лицом моей совести свидетельствуюсь… – вновь повторил Ловец.

– Ну, так и обедай своею совестью до будущего базара, а у меня для тебя нет обеда! – решила Ловчиха.

Понурил Ловец голову, потому что знал, что Ловчихино слово твердое. Снял он с себя пальто – и вдруг словно преобразился совсем! Так как совесть осталась, вместе с пальто, на стенке, то сделалось ему опять и легко, и свободно и стало опять казаться, что на свете нет ничего чужого, а всё его. И почувствовал он вновь в себе способность глотать и загребать.

– Ну, теперь вы у меня не отвертитесь, дружки! – сказал Ловец, потирая руки, и стал поспешно надевать на себя пальто, чтоб на всех парусах лететь на базар.

Но, о чудо! едва успел он надеть пальто, как опять начал корячиться. Просто как будто два человека в нем сделалось: один, без пальто, – бесстыжий, загребистый и лапистый; другой, в пальто, – застенчивый и робкий. Однако хоть и видит, что не успел за ворота выйти, как уж присмирел, но от намерения своего идти на базар не отказался. «Авось-либо, думает, превозмогу».

Но чем ближе он подходил к базару, тем сильнее билось его сердце, тем неотступнее сказывалась в нем потребность примириться со всем этим средним и малым людом, который из-за гроша целый день бьется на дождю да на слякоти. Уж не до того ему, чтоб на чужие кульки засматриваться; свой собственный кошелек, который был у него в кармане, сделался ему в тягость, как будто он вдруг из достоверных источников узнал, что в этом кошельке лежат не его, а чьи-то чужие деньги.

– Вот тебе, дружок, пятнадцать копеек! – говорит он, подходя к какому-то мужику и подавая ему монету.

– Это за что же, Фофан Фофаныч?

– А за мою прежнюю обиду, друг! прости меня, Христа ради!

– Ну, бог тебя простит!

Таким образом обошел он весь базар и роздал все деньги, какие у него были. Однако, сделавши это, хоть и почувствовал, что на сердце у него стало легко, но крепко призадумался.

– Нет, это со мною сегодня болезнь какая-нибудь приключилась, – опять сказал он сам себе, – пойду-ка я лучше домой, да кстати уж захвачу по дороге побольше нищих, да и накормлю их, чем бог послал!

Сказано – сделано: набрал он нищих видимо-невидимо и привел их к себе во двор. Ловчиха только руками развела, ждет, какую он еще дальше проказу сделает. Он же потихоньку прошел мимо нее и ласково таково сказал:

– Вот, Федосьюшка, те самые странние люди, которых ты просила меня привести: покорми их, ради Христа!

Но едва успел он повесить свое пальто на гвоздик, как ему и опять стало легко и свободно. Смотрит в окошко и видит, что на дворе у него нищая братия со всего городу сбита! Видит и не понимает: «Зачем? неужто всю эту уйму сечь предстоит?»

– Что за народ? – выбежал он на двор в исступлении.

– Как что за народ? это всё странние люди, которых ты накормить велел! – огрызнулась Ловчиха.

– Гнать их! в шею! вот так! – закричал он не своим голосом и, как сумасшедший, бросился опять в дом.

Долго ходил он взад и вперед по комнатам и все думал, что такое с ним сталось? Человек он был всегда исправный, относительно же исполнения служебного долга просто лев, и вдруг сделался тряпицею!

– Федосья Петровна! матушка! да свяжи ты меня, ради Христа! чувствую, что я сегодня таких дел наделаю, что после целым годом поправить нельзя будет! – взмолился он.

Видит и Ловчиха, что Ловцу ее круто пришлось. Раздела его, уложила в постель и напоила горяченьким. Только через четверть часа пошла она в переднюю и думает: «А посмотрю-ка я у него в пальто; может, еще и найдутся в карманах какие-нибудь грошики?» Обшарила один карман – нашла пустой кошелек; обшарила другой карман – нашла какую-то грязную, замасленную бумажку. Как развернула она эту бумажку – так и ахнула!

– Так вот он нынче на какие штуки пустился! – сказала она себе, – совесть в кармане завел!

И стала она придумывать, кому бы ей эту совесть сбыть, чтоб она того человека не в конец отяготила, а только маленько в беспокойство привела. И придумала, что самое лучшее ей место будет у отставного откупщика, а ныне финансиста и железнодорожного изобретателя note_24, еврея Шмуля Давыдовича Бржоцского.

– У этого, по крайности, шея толста! – решила она, – может быть, и побьется малое дело, а выдержит!

Решивши таким образом, она осторожно сунула совесть в штемпельный конверт, надписала на нем адрес Бржоцского и опустила в почтовый ящик.

– Ну, теперь можешь, друг мой, смело идти на базар, – сказала она мужу, воротившись домой.

Самуил Давыдыч Бржоцский сидел за обеденным столом, окруженный всем своим семейством. Подле него помещался десятилетний сын Рувим Самуилович и совершал в уме банкирские операции.

– А сто, папаса, если я этот золотой note_25, который ты мне подарил, буду отдавать в рост по двадцати процентов в месяц, сколько у меня к концу года денег будет? – спрашивал он.

– А какой процент: простой или слозный? note_26 – спросил, в свою очередь, Самуил Давыдыч.

– Разумеется, папаса, слозный!

– Если слозный и с усецением дробей, то будет сорок пять рублей и семьдесят девять копеек!

– Так я, папаса, отдам!

– Отдай, мой друг, только надо благонадезный залог брать!

Страница 5 из 119

Назад 1…4 5 6…119 Далее