Читать бесплатно онлайн

Иуда

Автор Иннокентий Фёдорович Анненский

personВсе книги автора

Удобнее читать в приложении

Читать в Telegram Читать в MAX Читать в VK Читать в WEB

menu_bookЧитать здесь

Язык книгиru

Возрастное ограничение0+

Жанры

критика литературоведение

Темы

ИудаДостоевскийЛеонид Андреевпредательствоморальлитература1909статьяВторая книга отраженийфилософия

Описание

Книга представляет собой художественное повествование о персонаже Иуда, созданном Леонидом Андреевым, и сопровождается подробными примечаниями, уточняющими источники и ссылки на произведения Достоевского.

Главный конфликт / проблема

Внутренний конфликт Иуды, символизирующий борьбу между мечтами и предательством

Ключевые идеи

Леонид Андреев как современник Достоевского, но с собственным художественным подходом.
Иуда как символ двойственной личности, сочетание греха и красоты.
Разрушение привычных образов как способ вызвать поиск новых смыслов.
Ссылки на произведения Достоевского
Уточнение источников и авторских заметок

Вывод

Книга демонстрирует, как авторы могут сочетать художественное повествование с критическими примечаниями, подчёркивая двойственность персонажа и влияние классической литературы.

Кому полезна

Литературные критики
Студенты русской литературы
Читатели, интересующиеся анализом персонажей

Главные темы

Внутренняя двойственность персонажа
Влияние Достоевского на современного писателя
Литературные ссылки и источники

Персонажи

Леонид Андреев — Автор описывает его как человека, воспитанного на Достоевском, но с уникальным подходом к изображению внутреннего человека и двойственности.
Иуда — Иуда изображён как человек с двумя половинами лица и глаз, символизирующими конфликт между мечтами и предательством.
Порфирий Петрович — В романе «Преступление и наказание» вовлекает Раскольникова в психологическую игру, обещая показать «сюрпризик».
Штабс‑капитан Снегирев — Персонаж из «Братьев Карамазовых», упоминается в примечании как отец Илюшечки.
Юшкевич Семен Соломонович — Автор горьковских сборников «Знание», после Октября эмигрировал, не читал Великой книги (Библию).
Лебядкин — Персонаж из романа Достоевского «Бесы».
Ипполит Терентъев — Персонаж из романа Достоевского «Идиот».
Трусоцкий — Персонаж из рассказа Достоевского «Вечный муж», бритва в дрожащих пальцах.
Кириллов — Персонаж из романа Достоевского «Бесы», оставил предсмертную записку.
Вельчанинов — Персонаж из рассказа Достоевского «Вечный муж».

Цитаты

Леонид Андреев принадлежит к поколению, воспитанному на Достоевском.
Иуда, новый символ.
Творчество, которое живет приливом непосредственных впечатлений, пользуется обыкновенно одним из следующих двух приемов.
Впервые: 2 КО, с. 45–54. Автограф: ЦГАЛИ, ф. 6, оп. 1, ед. хр. 147 ("Новый Иуда")
Порфирий Петрович — пристав следственных дел в романе «Преступление и наказание»

Сводка по автору из Wikidata

1855–1909. Innokenti Fiodorovitch Annenski. русский поэт, драматург, переводчик, критик, педагог и административный деятель образования

Читать онлайн

Страница 3 из 4

III. ЗАРОЖДЕНИЕ ИУДЫ

Творчество, которое живет приливом непосредственных впечатлений, пользуется обыкновенно одним из следующих двух приемов. Или поэт, точно оберегая мой ум от всякой неожиданности, дает ему только знакомое и привычное. Или же, наоборот, то и дело руша привычные для нас схемы, он тешит меня небывалой группировкой впечатлений и самым неожиданным разобщением содружеств, которые ежедневность и, может быть, даже наследственность приучили меня считать особенно прочными. Летом, в пыльное после обеда <время> с площадки вагона я смотрю на следы внезапно налетевшего дождя; и все, что было черно, становится тогда чернее, а что было зелено еще зеленее.

А вот босая работница, ступая уверенно и быстро, несет через барский двор на кухню петуха, головою назад и плотно зажав его под мышку.

Я пересказал два случайно припомнившихся мне изображения из «Воскресения» Л. Толстого. Отчего эти обычнейшие из схем в словах художника стали прекрасными? Кажется, Толстой только и сделал, что лаком покрыл кусочек пошлейшего из миров, а между тем для меня это уже не только особый мир, но и мой мир, — мало того, это — самая подлинная часть того мира, который нельзя было ни создать, ни понять, ни любить, если бы меня не было на свете.

Теперь откроем «Иуду».

Затолклись, захлопали, застучали другие голоса — точно развязал кто-то мешок с живыми, звонкими голосами, и они попадали оттуда на землю, по одному, по два, целой кучей. Это говорили ученики. И покрывая их всех, стукаясь о деревья, о стены, падая на самого себя, загремел решительный и властный голос Петра.

Вот Иуда смотрит в окно караульни на поругание Учителя:

Поднялся сильный хохот, и Иуда так же улыбнулся — точно чья-то сильная рука разодрала ему рот. Это был обманут рот Иуды.

Вот Иуда перед распятым:

…какое подлое сердце у Иуды! Он держит его рукою, а оно кричит: осанна, так громко, что вот услышат все. Он прижимает его к земле, а оно кричит: осанна, осанна!

Здесь перед нами прием творчества, как раз обратный тому, которым мы любуемся у Толстого. Андреев не бережет, а напротив, с особой радостью рушит привычности, а взамен заставляет меня искать в мире новых сцеплений и слитий, наподобие тех, которые так прихотливо слагаются вокруг меня вечером из отовсюду нахлынувших теней.

Иуда весь создан из разрушенных привычностей и не слитых даже, а только уродливо сцепившихся впечатлений. Оба глаза, обе половины лица живут у Иуды по-своему, рука его давит к земле сердце, а чья-то другая рука разжимает в улыбку его обманутый рот. Когда Иуда движется, у него будто целый десяток ног, а ночью мятежные сны, чудовищные грезы и безумные видения на части раздирают его бугроватый череп.

Слушая Христа, Иуда забрал в железные пальцы всю душу, а внезапно вырванный из задумчивости приливом тревоги, восторга и ожидания, он вздрогнул <…> от испуга, и все у него: глаза, руки и ноги, точно побежало в разные стороны — как у животного, которое внезапно увидело над собою глаза человека.

Но еще страшнее любовь Иуды, о которой пророчит уродливая жадность осьминога: огромные глаза, десятки жадных щупальцев, притворное спокойствие — и раз! — обнял, облил, раздавил и высосал, ни разу не моргнувши огромными глазами.

И поистине страшен Иуда при первом появлении своем из небытия, из одной возможности.

Эта грязная волосатая нагота, эти мокрые поцелуи и липкие объятия, эта серая груда тела, из которой в тревожных сумерках вдруг высунутся и побегут куда-то руки и ноги, эти мысли-камни в затылке и, наконец, это молчание, столь безнадежно глухое и не отзывчивое, что перед ним казалась бы правдою и светом самая ложь, сказанная человеческим языком, — все эти животности, часто не только не оскорбительные, но даже не приметные для нашего тупого или рассеянного восприятия, накопляясь в нежной душе художника, создали там муку, безобразие и неразрешимость Иуды, т. е. нашу муку, наше безобразие и нашу неразрешимость.

notes

Примечания

1

Впервые: 2 КО, с. 45–54. Автограф: ЦГАЛИ, ф. 6, оп. 1, ед. хр. 147 («Новый Иуда») и ед. хр. 148 («Иуда Искариот и другие»). Ед. хр. 148 не имеет значительных разночтений с ед, хр. 147. Ед. хр. 146 — список статьи с поправками автора, не имеющий разночтений с опубликованным текстом статьи. Печатается по тексту книги.

Цитаты проверены по изд.: Андреев Л. Собр. соч. <СПб. >, «Шиповник», 1909, т. 5.

2

Стоит пробежать несколько страниц из Юшкевича… не читал и Великой книги. — Юшкевич Семен Соломонович (1868–1927) — писатель, драматург, постоянный автор горьковских сборников «Знание». После Октября — в эмиграции. Великая книга — Библия.