Загрузка...
Детство — обложка книги
Дата написания1851-12-31
Язык книгиru
Серия«Детство. Отрочество. Юность», 1
Возрастное ограничение6+
Темы
повестистановление героя

Описание

В книге «Детство» Лев Толстой описывает ранние годы своей жизни, начиная с школьных дней и встречи с учителем Карлом Иванычем, через семейные традиции и влияние отца, до семейного праздника с гостями и многочисленных языковых заметок. Автор раскрывает, как семейные ценности, образование и культурные влияния формируют его личность и мировоззрение.

Главный конфликт / проблема

Трудности адаптации к школьной жизни и поиску своего места в семье и обществе

Ключевые идеи

  • Влияние учителя на формирование личности ребёнка
  • Семейные ожидания и планы относительно будущего
  • Сочетание традиционных ценностей и стремления к образованию
  • Внутренний конфликт между страхом и любопытством
  • Отец представляет собой образ прошлого века с рыцарским характером и самоуверенностью.
  • Главные страсти отца – карты и женщины, которые обеспечили ему богатство и связи.
  • Он умело скрывает тёмную сторону жизни и использует оригинальность как замену богатству.
  • В старости он придерживается практических правил, основанных на личном счастье.
  • Его эмоциональная чувствительность проявляется в слезах и любви к музыке.
  • Тревожная подготовка к гостям создаёт атмосферу ожидания и напряжения.
  • Встреча с новыми людьми вызывает у ребёнка смешанные чувства – любопытство и застенчивость.
  • Роль бабушки как центрального персонажа, связывающего семейные отношения и гостеприимство.

Вывод

Книга показывает, как ранние влияния и семейные ценности формируют личность автора, подчеркивая важность поддержки и образования в становлении человека.

Кому полезна

  • Любители биографий
  • Читатели, интересующиеся детством великих писателей
  • Учителя и воспитатели
  • Семьи, ценящие традиции

Главные темы

  • Воспитание и семейные ценности
  • Влияние учителей и родителей
  • Первые впечатления о мире
  • Многоязычность и культурные влияния

Персонажи

  • Лев Толстой — Десятилетний ребёнок, переживающий первые шаги к взрослой жизни, испытывающий смешанные чувства к учителю и семье.
  • Карл Иваныч — Серьёзный, но доброжелательный учитель, использующий немецкий язык и строгие методы, но проявляющий заботу о детях.
  • Папа — Человек прошлого века, обладающий рыцарским характером, самоуверенностью и любезностью. Любит карты и женщин, выиграл несколько миллионов. Высокий, с необычной походкой, лысый, с орлиным носом. Умел управлять отношениями с людьми высокого света, использует оригинальность как замену богатству, скрывает тёмную сторону жизни, чувствителен и иногда слезлив, любит музыку, но отвергает классическую. В старости придерживается практических правил, основанных на личном счастье.
  • Маман — Тщательно следит за домашним хозяйством, разговаривает с учителем и детьми на немецком.
  • Николай — Серьёзный и почтительный человек, помогает в семейных делах.
  • Гриша — Странник с необычными речами, вызывает у детей и взрослых смесь удивления и тревоги.

Цитаты

  • Auf, Kinder, auf!.. s’ist Zeit. Die Mutter ist schon im Saal,
  • Ich danke, lieber Карл Иваныч, – и, продолжая говорить по-немецки, она спросила: – Хорошо ли спали дети?
  • Две главные страсти его в жизни были карты и женщины;
  • Он говорил очень увлекательно, и эта способность, мне кажется, усиливала гибкость его правил.
  • Quelle charmante enfant!
  • Voyez, ma chère,
  • Вставать, дети, вставать!
  • Арпеджио – звуки аккорда, следующие один за другим.

Сводка по автору из Wikidata

1828–1910. Лев Никола́евич Толсто́й. русский писатель (1828—1910)

Читать онлайн

Страница 28 из 30

– Сейчас, сейчас, батюшка, – сказала Наталья Савишна, торопливо понюхала табаку и скорыми шажками пошла к сундуку. Последние следы печали, произведенной нашим разговором, исчезли, когда она принялась за свою обязанность, которую считала весьма важною.

– На что четыре фунта? – говорила она ворчливо, доставая и отвешивая сахар на безмене, – и три с половиною довольно будет.

И она сняла с весков несколько кусочков.

– А это на что похоже, что вчера только восемь фунтов пшена отпустила, опять спрашивают: ты как хочешь, Фока Демидыч, а я пшена не отпущу. Этот Ванька рад, что теперь суматоха в доме: он думает, авось не заметят. Нет, я потачки за барское добро не дам. Ну виданное ли это дело – восемь фунтов?

– Как же быть-с? он говорит, все вышло.

– Ну, на, возьми, на! пусть возьмет!

Меня поразил тогда этот переход от трогательного чувства, с которым она со мной говорила, к ворчливости и мелочным расчетам. Рассуждая об этом впоследствии, я понял, что, несмотря на то, что у нее делалось в душе, у нее доставало довольно присутствия духа, чтобы заниматься своим делом, а сила привычки тянула ее к обыкновенным занятиям. Горе так сильно подействовало на нее, что она не находила нужным скрывать, что может заниматься посторонними предметами; она даже и не поняла бы, как может прийти такая мысль.

Тщеславие есть чувство самое несообразное с истинною горестью, и вместе с тем чувство это так крепко привито к натуре человека, что очень редко даже самое сильное горе изгоняет его. Тщеславие в горести выражается желанием казаться или огорченным, или несчастным, или твердым; и эти низкие желания, в которых мы не признаемся, но которые почти никогда – даже в самой сильной печали – не оставляют нас, лишают ее силы, достоинства и искренности. Наталья же Савишна была так глубоко поражена своим несчастием, что в душе ее не оставалось ни одного желания, и она жила только по привычке.

Выдав Фоке требуемую провизию и напомнив ему о пироге, который надо бы приготовить для угощения причта, она отпустила его, взяла чулок и опять села подле меня.

Разговор начался про то же, и мы еще раз поплакали и еще раз утерли слезы.

Беседы с Натальей Савишной повторялись каждый день; ее тихие слезы и спокойные набожные речи доставляли мне отраду и облегчение.

Но скоро нас разлучили: через три дня после похорон мы всем домом приехали в Москву, и мне суждено было никогда больше не видать ее.

Бабушка получила ужасную весть только с нашим приездом, и горесть ее была необыкновенна. Нас не пускали к ней, потому что она целую неделю была в беспамятстве, доктора боялись за ее жизнь, тем более что она не только не хотела принимать никакого лекарства, но ни с кем не говорила, не спала и не принимала никакой пищи. Иногда, сидя одна в комнате, на своем кресле, она вдруг начинала смеяться, потом рыдать без слез, с ней делались конвульсии, и она кричала неистовым голосом бессмысленные или ужасные слова. Это было первое сильное горе, которое поразило ее, и это горе привело ее в отчаяние. Ей нужно было обвинять кого-нибудь в своем несчастии, и она говорила страшные слова, грозила кому-то с необыкновенной силой, вскакивала с кресел, скорыми, большими шагами ходила по комнате и потом падала без чувств.

Один раз я вошел в ее комнату: она сидела, по обыкновению, на своем кресле и, казалось, была спокойна; но меня поразил ее взгляд. Глаза ее были очень открыты, но взор неопределенен и туп: она смотрела прямо на меня, но, должно быть, не видала. Губы ее начали медленно улыбаться, и она заговорила трогательным, нежным голосом: «Поди сюда, мой дружок, подойди, мой ангел». Я думал, что она обращается ко мне, и подошел ближе, но она смотрела не на меня. «Ах, коли бы ты знала, душа моя, как я мучилась и как теперь рада, что ты приехала…» Я понял, что она воображала видеть maman и остановился. «А мне сказали, что тебя нет, – продолжала она, нахмурившись, – вот вздор! Разве ты можешь умереть прежде меня?» – и она захохотала страшным истерическим хохотом.

Только люди, способные сильно любить, могут испытывать и сильные огорчения; но та же потребность любить служит для них противодействием горести и исцеляет их. От этого моральная природа человека еще живучее природы физической. Горе никогда не убивает.

Через неделю бабушка могла плакать, и ей стало лучше. Первою мыслию ее, когда она пришла в себя, были мы, и любовь ее к нам увеличилась. Мы не отходили от ее кресла; она тихо плакала, говорила про maman и нежно ласкала нас.

В голову никому не могло прийти, глядя на печаль бабушки, чтобы она преувеличивала ее, и выражения этой печали были сильны и трогательны; но не знаю почему, я больше сочувствовал Наталье Савишне и до сих пор убежден, что никто так искренно и чисто не любил и не сожалел о maman, как это простодушное и любящее созданье.

Со смертью матери окончилась для меня счастливая пора детства и началась новая эпоха – эпоха отрочества; но так как воспоминания о Наталье Савишне, которую я больше не видал и которая имела такое сильное и благое влияние на мое направление и развитие чувствительности, принадлежат к первой эпохе, скажу еще несколько слов о ней и ее смерти.

После нашего отъезда, как мне потом рассказывали люди, оставшиеся в деревне, она очень скучала от безделья. Хотя все сундуки были еще на ее руках и она не переставала рыться в них, перекладывать, развешивать, раскладывать, но ей недоставало шуму и суетливости барского, обитаемого господами, деревенского дома, к которым она с детства привыкла. Горе, перемена образа жизни и отсутствие хлопот скоро развили в ней старческую болезнь, к которой она имела склонность. Ровно через год после кончины матушки у нее открылась водяная, и она слегла в постель.

Тяжело, я думаю, было Наталье Савишне жить и еще тяжелее умирать одной, в большом пустом петровском доме, без родных, без друзей. Все в доме любили и уважали Наталью Савишну; но она ни с кем не имела дружбы и гордилась этим. Она полагала, что в ее положении – экономки, пользующейся доверенностью своих господ и имеющей на руках столько сундуков со всяким добром, дружба с кем-нибудь непременно повела бы ее к лицеприятию и преступной снисходительности; поэтому, или, может быть, потому, что не имела ничего общего с другими слугами, она удалялась всех и говорила, что у нее в доме нет ни кумовьев, ни сватов и что за барское добро она никому потачки не дает.

Поверяя богу в теплой молитве свои чувства, она искала и находила утешение; но иногда, в минуты слабости, которым мы все подвержены, когда лучшее утешение для человека доставляют слезы и участие живого существа, она клала себе на постель свою собачонку моську (которая лизала ее руки, уставив на нее свои желтые глаза), говорила с ней и тихо плакала, лаская ее. Когда моська начинала жалобно выть, она старалась успокоить ее и говорила: «Полно, я и без тебя знаю, что скоро умру».

Страница 28 из 30

Вам также может понравиться

Страница 1 из 172

Назад12172Далее