Книга «Москва и москвичи» представляет собой хронику развития столицы от старых традиций до советской модернизации, сочетая описания городских объектов, культурных кругов, преступности и общественных изменений.

Главный конфликт / проблема

Конфликт между старым и новым, преступностью и реформами, а также противостояние между властью и народом

Ключевые идеи

Москва как город, меняющийся от прошлого к будущему под влиянием советской власти
Контраст между старой и новой Москвой, включая социальные условия и инфраструктуру
Роль советского управления в трансформации городской среды и социальных структур
Китайская стена стала центром преступности и слумов в XIX веке.
Дом генерала Шилова («Шиповка») превратился в укрытие для разбойников и воров.
Полиция и общественные организации пытались очистить город, но только после советской власти удалось ликвидировать трущобы.
Подземные каналы Неглинки вызывали наводнения, но были реконструированы в конце XIX века.
«Среды» как демократическая площадка для художников, где они могли рисовать, продавать и участвовать в ритуалах.
Переход от закрытых «пятниц» и «суббот» к открытым «средам».
Роль «Общества искусства и литературы» в развитии культурной жизни Москвы.
История пожарного дома на Тверской как центра пожарной службы и культурных мероприятий.
Филиппов как символ успешного московского предпринимателя, сочетающего коммерцию и благотворительность.

Вывод

Москва трансформировалась, но сохраняет сложную смесь прошлого и будущего, где исторические памятники, культурные традиции и социальные изменения переплетаются в едином, многослойном образе столицы.

Кому полезна

Историки и исследователи русской истории
Любители культуры и искусства
Студенты и преподаватели истории

Главные темы

Историческое развитие Москвы
Культурная жизнь и художественные сообщества
Преступность и общественная безопасность
Социальные изменения и реформы

Персонажи

Владимир Гиляровский — Московский житель, который описывает город и его изменения, а также проводит экскурсию по Москве.
Вожатый — Показывает автору улицы, объясняет названия и исторические детали.
Костя Чернов — Участвует в прогулке, комментирует улицы и события.
Рудников — Обеспечивает порядок в Хитровском рынке, известен своей справедливостью.
Генерал Шилов — Богач, известный своей щедростью: не взимал плату с жильцов, позволяя им жить без прописки.
«Иваны» — Опытные разбойники, которые ночью грабили бары, усадьбы и дороги, а днем скрывались в «Шиповке».
Полиция — Пыталась очистить город, но часто не вмешивалась в дела «Шиповки» и «Толкучего рынка».
К. С. Шиловский — Позднее известный как Лошивский, он привлекал художников к себе в квартиру, где проводились «субботы» и впоследствии предложил объединить их с «пятницами» в «среды».
В. Е. Шмаровин — Покупал работы молодых художников, участвовал в ритуалах «посвящения» и поддерживал демократический характер «сред».
Иван Филиппов — Построил пекарню, известен качеством хлеба и калачей, активно участвует в благотворительности.
Генерал-губернатор Закревский — Сначала возмущается сайками с изюмом, но впоследствии принимает их.
Громов — Случайно попадает в толпу, получает удар, бросает жандарма, арестовывается.

Цитаты

Я – москвич!
Москва уже на пути к тому, чтобы сделаться первым городом мира.
Стены Китая от злоупотребления обращены в постыдное положение.
Нечистоты заражают воздух.
«Недурно пущено» – гимн «сред», сопровождающий ритуал посвящения.
«Орел» – символ, подносившийся к новым членам «сред» и почетным гостям.
Вчера угас еще один из типов, Москве весьма известных и знакомых, Тьмутараканский князь Иван Филиппов, И в трауре оставил насекомых.
– И очень просто! – отвечал старик.
«Долой самодержавие!»
«Громов бросил жандарма в снег и попал в тюрьму»

Сводка по автору из Wikidata

1855–1935. Владимир Гиляровский. русский и советский писатель, журналист, бытописатель Москвы

Читать онлайн

Страница 3 из 99

Спустились к Театральной площади, «окружили» ее по канату. Проехали Охотный, Моховую. Поднялись в гору по Воздвиженке. У Арбата прогромыхала карета на высоких рессорах, с гербом на дверцах. В ней сидела седая дама. На козлах, рядом с кучером, – выездной лакей с баками, в цилиндре с позументом и в ливрее с большими светлыми пуговицами. А сзади кареты, на запятках, стояли два бритых лакея в длинных ливреях, тоже в цилиндрах и с галунами.

За каретой на рысаке важно ехал какой-то чиновный франт, в шинели с бобром и в треуголке с плюмажем, едва помещая свое солидное тело на узенькой пролетке, которую тогда называли эгоисткой…

Театральная площадь

Грохот трамваев. Вся расцвеченная, площадь то движется вперед, то вдруг останавливается, и тысячи людских голов поднимают кверху глаза: над Москвой мчатся стаи самолетов – то гусиным треугольником, то меняя построение, как стеклышки в калейдоскопе.

Рядом со мной, у входа в Малый театр, сидит единственный в Москве бронзовый домовладелец, в том же самом заячьем халатике, в котором он писал «Волки и овцы». На стене у входа я читаю афишу этой пьесы и переношусь в далекое прошлое.

К подъезду Малого театра, утопая железными шинами в несгребенном снегу и ныряя по ухабам, подползла облезлая допотопная театральная карета. На козлах качался кучер в линючем армяке и вихрастой, с вылезшей клочьями паклей шапке, с подвязанной щекой. Он чмокал, цыкал, дергал веревочными вожжами пару разномастных, никогда не чищенных «кабысдохов», из тех, о которых популярный в то время певец Паша Богатырев пел в концертах слезный романс:

Были когда-то и вы рысаками, И кучеров вы имели лихих…

В восьмидесятых годах девственную неприкосновенность Театральной площади пришлось ненадолго нарушить, и вот по какой причине.

Светловодная речка Неглинка, заключенная в трубу, из-за плохой канализации стала клоакой нечистот, которые стекали в Москву-реку и заражали воду.

С годами труба засорилась, ее никогда не чистили, и после каждого большого ливня вода заливала улицы, площади, нижние этажи домов по Неглинному проезду.

Потом вода уходила, оставляя на улице зловонный ил и наполняя подвальные этажи нечистотами.

Так шли годы, пока не догадались выяснить причину. Оказалось, что повороты (а их было два: один – под углом Малого театра, а другой – на площади, под фонтаном с фигурами скульптора Витали) были забиты отбросами города.

Подземные болота, окружавшие площадь, как и в древние времена, тоже не имели выхода.

Начали перестраивать Неглинку, открыли ее своды. Пришлось на площади забить несколько свай.

Поставили три высоких столба, привезли тридцатипудовую чугунную бабу, спустили вниз на блоке – и запели. Народ валил толпами послушать.

Эй, дубинушка, ухнем, эй, зеленая, подернем!..

Поднимается артелью рабочих чугунная бабища и бьет по свае.

Чем больше собирается народу, тем оживленнее рабочие: они, как и актеры, любят петь и играть при хорошем сборе.

Запевала оживляется, – что видит, о том и поет. Вот он усмотрел толстую барыню-щеголиху и высоким фальцетом, отчеканивая слова, выводит:

У барыни платье длинно, Из-под платья…

А уж дальше такое хватит, что барыня под улюлюканье и гоготанье рада сквозь землю провалиться.

А запевала уже увидал франта в цилиндре:

Франт, рубаха – белый цвет, А порткам, знать, смены нет.

И ржет публика, и все прибывает толпа.

Артель утомилась, а хозяин требует:

– Старайся, робя, наддай еще!

Встряхивается запевала и понаддает:

На дворе собака брешет, А хозяин пузо чешет.

Толпа хохочет…

– Айда, робя, обедать.

«Дубинушку» пели, заколачивая сваи как раз на том месте, где теперь в недрах незримо проходит метро.

В городской думе не раз поговаривали о метро, но как-то неуверенно. Сами «отцы города» чувствовали, что при воровстве, взяточничестве такую панаму разведут, что никаких богатств не хватит…

– Только разворуют, толку не будет.

А какой-то поп говорил в проповеди:

– За грехи нас ведут в преисподнюю земли.

«Грешники» поверили и испугались.

Да кроме того, с одной «Дубинушкой» вместо современной техники далеко уехать было тоже мудрено.

Хитровка

Хитров рынок почему-то в моем воображении рисовался Лондоном, которого я никогда не видел.

Лондон мне всегда представлялся самым туманным местом в Европе, а Хитров рынок, несомненно, самым туманным местом в Москве.

Большая площадь в центре столицы, близ реки Яузы, окруженная облупленными каменными домами, лежит в низине, в которую спускаются, как ручьи в болото, несколько переулков. Она всегда курится. Особенно к вечеру. А чуть-чуть туманно или после дождя поглядишь сверху, с высоты переулка – жуть берет свежего человека: облако село! Спускаешься по переулку в шевелящуюся гнилую яму.

В тумане двигаются толпы оборванцев, мелькают около туманных, как в бане, огоньков. Это торговки съестными припасами сидят рядами на огромных чугунах или корчагах с «тушенкой», жареной протухлой колбасой, кипящей в железных ящиках над жаровнями, с бульонкой, которую больше называют «собачья радость»…

Хитровские «гурманы» любят лакомиться объедками. «А ведь это был рябчик!» – смакует какой-то «бывший».

А кто попроще – ест тушеную картошку с прогорклым салом, щековину, горло, легкое и завернутую рулетом коровью требуху с непромытой зеленью содержимого желудка – рубец, который здесь зовется «рябчик».

А кругом пар вырывается клубами из отворяемых поминутно дверей лавок и трактиров и сливается в общий туман, конечно, более свежий и ясный, чем внутри трактиров и ночлежных домов, дезинфицируемых только махорочным дымом, слегка уничтожающим запах прелых портянок, человеческих испарений и перегорелой водки.

Двух – и трехэтажные дома вокруг площади все полны такими ночлежками, в которых ночевало и ютилось до десяти тысяч человек. Эти дома приносили огромный барыш домовладельцам. Каждый ночлежник платил пятак за ночь, а «номера» ходили по двугривенному. Под нижними нарами, поднятыми на аршин от пола, были логовища на двоих; они разделялись повешенной рогожей. Пространство в аршин высоты и полтора аршина ширины между двумя рогожами и есть «нумер», где люди ночевали без всякой подстилки, кроме собственных отрепьев…

На площадь приходили прямо с вокзалов артели приезжих рабочих и становились под огромным навесом, для них нарочно выстроенным. Сюда по утрам являлись подрядчики и уводили нанятые артели на работу. После полудня навес поступал в распоряжение хитрованцев и барышников: последние скупали все, что попало. Бедняки, продававшие с себя платье и обувь, тут же снимали их, переодевались вместо сапог в лапти или опорки, а из костюмов – в «сменку до седьмого колена», сквозь которую тело видно…