Книга «Москва и москвичи» представляет собой хронику развития столицы от старых традиций до советской модернизации, сочетая описания городских объектов, культурных кругов, преступности и общественных изменений.

Главный конфликт / проблема

Конфликт между старым и новым, преступностью и реформами, а также противостояние между властью и народом

Ключевые идеи

Москва как город, меняющийся от прошлого к будущему под влиянием советской власти
Контраст между старой и новой Москвой, включая социальные условия и инфраструктуру
Роль советского управления в трансформации городской среды и социальных структур
Китайская стена стала центром преступности и слумов в XIX веке.
Дом генерала Шилова («Шиповка») превратился в укрытие для разбойников и воров.
Полиция и общественные организации пытались очистить город, но только после советской власти удалось ликвидировать трущобы.
Подземные каналы Неглинки вызывали наводнения, но были реконструированы в конце XIX века.
«Среды» как демократическая площадка для художников, где они могли рисовать, продавать и участвовать в ритуалах.
Переход от закрытых «пятниц» и «суббот» к открытым «средам».
Роль «Общества искусства и литературы» в развитии культурной жизни Москвы.
История пожарного дома на Тверской как центра пожарной службы и культурных мероприятий.
Филиппов как символ успешного московского предпринимателя, сочетающего коммерцию и благотворительность.

Вывод

Москва трансформировалась, но сохраняет сложную смесь прошлого и будущего, где исторические памятники, культурные традиции и социальные изменения переплетаются в едином, многослойном образе столицы.

Кому полезна

Историки и исследователи русской истории
Любители культуры и искусства
Студенты и преподаватели истории

Главные темы

Историческое развитие Москвы
Культурная жизнь и художественные сообщества
Преступность и общественная безопасность
Социальные изменения и реформы

Персонажи

Владимир Гиляровский — Московский житель, который описывает город и его изменения, а также проводит экскурсию по Москве.
Вожатый — Показывает автору улицы, объясняет названия и исторические детали.
Костя Чернов — Участвует в прогулке, комментирует улицы и события.
Рудников — Обеспечивает порядок в Хитровском рынке, известен своей справедливостью.
Генерал Шилов — Богач, известный своей щедростью: не взимал плату с жильцов, позволяя им жить без прописки.
«Иваны» — Опытные разбойники, которые ночью грабили бары, усадьбы и дороги, а днем скрывались в «Шиповке».
Полиция — Пыталась очистить город, но часто не вмешивалась в дела «Шиповки» и «Толкучего рынка».
К. С. Шиловский — Позднее известный как Лошивский, он привлекал художников к себе в квартиру, где проводились «субботы» и впоследствии предложил объединить их с «пятницами» в «среды».
В. Е. Шмаровин — Покупал работы молодых художников, участвовал в ритуалах «посвящения» и поддерживал демократический характер «сред».
Иван Филиппов — Построил пекарню, известен качеством хлеба и калачей, активно участвует в благотворительности.
Генерал-губернатор Закревский — Сначала возмущается сайками с изюмом, но впоследствии принимает их.
Громов — Случайно попадает в толпу, получает удар, бросает жандарма, арестовывается.

Цитаты

Я – москвич!
Москва уже на пути к тому, чтобы сделаться первым городом мира.
Стены Китая от злоупотребления обращены в постыдное положение.
Нечистоты заражают воздух.
«Недурно пущено» – гимн «сред», сопровождающий ритуал посвящения.
«Орел» – символ, подносившийся к новым членам «сред» и почетным гостям.
Вчера угас еще один из типов, Москве весьма известных и знакомых, Тьмутараканский князь Иван Филиппов, И в трауре оставил насекомых.
– И очень просто! – отвечал старик.
«Долой самодержавие!»
«Громов бросил жандарма в снег и попал в тюрьму»

Сводка по автору из Wikidata

1855–1935. Владимир Гиляровский. русский и советский писатель, журналист, бытописатель Москвы

Читать онлайн

Страница 97 из 99

…Богатые вельможи, важные дворяне ездили в огромных высоких каретах с откидными лесенками у дверец. Сзади на запятках стояли, держась за ремни, два огромных гайдука, два ливрейных лакея, а на подножках, по одному у каждой дверцы, по казачку. На их обязанности было бегать в подъезды с докладом о приезде, а в грязную погоду помогать гайдукам выносить барина и барыню из кареты на подъезд дома. Карета запрягалась четверней цугом, а у особенно важных особ – шестерней. На левой, передней, лошади сидел форейтор, а впереди скакал верховой, обследовавший дорогу: можно ли проехать? Вдоль всей Садовой, рядом с решетками палисадников, вместо тротуаров шли деревянные мостки, а под ними – канавы для стока воды. Особенно непроездна была Самотечная и Сухаревские Садовые с их крутым уклоном к Неглинке.

Целыми часами мучились ломовики с возами, чтобы вползать на эти горы. Но главный ужас испытывали на Садовой партии арестантов, шедших в Сибирь пешком, по Владимирке, начинавшейся за Рогожской заставой. Арестантские партии шли из московской пересыльной тюрьмы, Бутырской, через Малую Дмитровку по Садовой до Рогожской. По всей Садовой в день прохода партии – иногда в тысячу человек и больше – выставлялись по тротуару цепью солдаты с ружьями. В голове партии, звеня ручными и ножными кандалами, идут каторжане в серых бушлатах с бубновым желтого сукна тузом на спине, в серых суконных бескозырках, из-под которых светится половина обритой головы.

За ними движутся ссыльные в ножных кандалах, прикованные к одному железному пруту: падает один на рытвине улицы и увлекает соседа.

А дальше толпа бродяг, а за ними вереница колымаг, заваленных скудными пожитками, на которых гнездятся женщины и дети; с детьми – и заболевшие арестанты.

Особенно ужасно положение партии во время ливня, когда размывает улицу, и часами стоит партия, пока вправят вымытые бревна.

– Десятки лет мы смотрели эти ужасы, – рассказывал старик Молодцов. – Слушали под звон кандалов песни о несчастной доле, песни о подаянии. А тут дети плачут в колымагах, матери в арестантских халатах заливаются, утешая их, и публика кругом плачет, передавая несчастным булки, калачи… Кто что может…

Такова была Садовая в первой половине прошлого века. Я помню ее в восьмидесятых годах, когда на ней поползла конка после трясучих линеек с крышей от дождя, запряженных парой «одров». В линейке сидело десятка полтора пассажиров, спиной друг к другу. При подъеме на гору кучер останавливал лошадей и кричал:

– Вылазь!

И вылезали, и шли пешком в дождь, по колено в грязи, а поднявшись на гору, опять садились и ехали до новой горы.

Помню я радость москвичей, когда проложили сначала от Тверской до парка рельсы и пустили по ним конку в 1880 году, а потом, года через два, – и по Садовой. Тут уж в гору Самотечную и Сухаревскую уж не кричали: «Вылазь!», а останавливали конку и впрягали к паре лошадей еще двух лошадей впереди их, одна за другой, с мальчуганами-форейторами.

Их звали «фалаторы», они скакали в гору, кричали на лошадей, хлестали их концом повода и хлопали с боков ногами в сапожищах, едва влезавших в стремя. И бывали случаи, что «фалатор» падал с лошади. А то лошадь поскользнется и упадет, а у «фалатора» ноги в огромном сапоге или, зимнее дело, валенке – из стремени не вытащишь. Никто их не учил ездить, а прямо из деревни сажали на коня – езжай! А у лошадей были нередко разбиты ноги от скачки в гору по булыгам мостовой, и всегда измученные и недокормленные.

«Фалаторы» в Москве, как калмыки в астраханских или задонских степях, вели жизнь, одинаковую с лошадьми, и пути их были одинаковые: с рассветом выезжали верхами с конного двора. В левой руке – повод, а правая откинута назад: надо придерживать неуклюжий огромный валек на толстых веревочных постромках. Им прицепляется лошадь к дышлу вагона… Пришли на площадь – и сразу за работу: скачки в гору, а потом, к полуночи, спать на конный двор. Ночевали многие из них в конюшне. Поили лошадей на площади, у фонтана, и сами пили из того же ведра. Много пилось воды в летнюю жару, когда пыль клубилась тучами по никогда не метенным улицам и площадям. Зимой мерзли на стоянках и вместе согревались в скачке на гору.

В осенние дожди, перемешанные с заморозками, их положение становилось хуже лошадиного. Бушлаты из толстого колючего сукна промокали насквозь и, замерзнув, становились лубками; полы, вместо того чтобы покрывать мерзнущие больше всего при верховой езде колени, торчали, как фанера…

На стоянках лошади хрустели сеном, а они питались всухомятку, чем попало, в лучшем случае у обжорных баб, сидящих для тепла кушаний на корчагах; покупали тушенку, бульонку, а иногда серую лапшу на наваре из осердия, которое продавалось отдельно: на копейку – легкого, на две – сердца, а на три – печенки кусок баба отрежет.

Мечта каждого «фалатора» – дослужиться до кучера. Под дождем, в зимний холод и вьюгу с завистью смотрели то на дремлющих под крышей вагона кучеров, то вкусно нюхающих табак, чтобы не уснуть совсем: вагон качает, лошади трух-трух, улицы пусты, задавить некого…

Был такой с основания конки начальник станции у Страстной площади, Михаил Львович, записной нюхарь. У него всегда большой запас табаку, причем приятель-заводчик из Ярославля ящиками в подарок присылал. При остановке к нему кучера бегут: кто с берестяной табакеркой, кто с жестянкой из-под ваксы.

– Сыпани, Михаил Львович!

И никому отказа не было.

Михаил Львович еще во время революции продолжал служить на Рогожской станции. Умер он от тифа.

Вот о кучерской жизни и мечтали «фалаторы», но редко кому удавалось достигнуть этого счастья. Многие получали увечье – их правление дороги отсылало в деревню без всякой пенсии. Если доходило до суда, то суд решал: «По собственной неосторожности». Многие простужались и умирали в больницах.

А пока с шести утра до двенадцати ночи форейторы не сменялись – проскачут в гору, спустятся вниз и сидят верхом в ожидании вагона.

Художник Сергей Семенович Ворошилов, этот лучший мастер после Сверчкова, выставил на одной из выставок двух дремлющих на клячах форейторов. Картину эту перепечатали из русских журналов даже иностранные. Подпись под нею была:

Их моют дожди, Посыпает их пыль…

Вагоны были двухэтажные, нижний и верхний на крыше первого. Он назывался «империал», а пассажиры его – «трехкопеечными империалистами». Внизу пассажиры платили пятак за станцию. На империал вела узкая винтовая лестница. Женщин туда не пускали. Возбуждался в думской комиссии вопрос о допущении женщин на империал. Один из либералов даже доказывал, что это лишение прав женщины. Решать постановили голосованием. Один из членов комиссии, отстаивавший запрещения, украинец, в то время когда было предложено голосовать, сказал:

– Та они же без штанцив!

И вопрос при общем хохоте не баллотировался.

Страница 97 из 99

Назад 1…96 97 98 99 Далее

Москва и москвичи

Описание