Оленин, уставший от московской жизни, отправляется в Кавказ в поисках свободы и смысла. Встреча с казаками и станицей открывает ему новые горизонты, но внутренний конфликт между любовью и щедростью остаётся нерешённым.

Главный конфликт / проблема

Внутренний конфликт Оленина между желанием свободы и любовью, а также его щедрость и невыраженные чувства к Мар'янке.

Ключевые идеи

Поиск свободы и нового начала в жизни
Внутренний конфликт между любовью и свободой
Щедрость как путь к счастью
Внутренний конфликт между любовью и обязанностью

Вывод

Книга приводит к осознанию, что свобода, щедрость и любовь формируют смысл жизни, но их сочетание требует внутреннего баланса.

Кому полезна

Любители классической русской литературы
Читатели, интересующиеся историей и культурой Кавказа
Люди, ищущие смысл жизни

Главные темы

Поиск свободы и смысла
Внутренний конфликт и щедрость
Любовь и ответственность

Персонажи

Оленин — Уставший от московской суеты, Оленин ищет свободу в Кавказе, сталкиваясь с войной, охотой и казачьими традициями. Его внутренний конфликт между любовью и свободой, щедростью и самоотверженностью формирует характер.
Мар'янка — Молодая женщина, живущая с матерью в станице. Оленин видит в ней объект своих чувств, но она остаётся недоступной. Их отношения развиваются через наблюдения и размышления о любви и ответственности.
Лукашка — Казак, ищущий коней, проявляет уважение к Оленину за его щедрость. Он участвует в жизни станицы, обсуждает вопросы о конях, домах и статусе.
Ванюша — Поддерживает Оленина в решении покинуть Москву, участвует в разговоре о свободе и помогает в повседневных делах.
Дмитрий Андреевич — Поддерживает Оленина в решении покинуть Москву, обсуждает с ним вопросы любви и свободы.
Шевалье — Участвует в прощальной беседе, обсуждает с Оленином смысл жизни.
Ерошка — Дядя Оленина, поддерживает его в решениях и помогает адаптироваться к жизни в станице.

Цитаты

"И я чувствую, что начинается новая жизнь."
"Люблю! Очень люблю! Славные! Хорошо!"
Он любит Марьяну, – думал себе Оленин, – а я бы мог любить ее.
Для того чтобы быть счастливым, надо любить, и любить с самоотвержением, любить всех и все.

Сводка по автору из Wikidata

1828–1910. Лев Никола́евич Толсто́й. русский писатель (1828—1910)

Читать онлайн

Страница 39 из 44

XXXVII

– Будь здоров, – говорил Лукашка, принимая от матери полную чашку чихиря и осторожно поднося ее к нагнутой голове.

– Вишь, дело-то, – сказал Назарка, – дедука Бурлак что сказал: «Много ли коней украл?» Видно, знает.

– Колдун! – коротко ответил Лукашка. – Да это что? – прибавил он, встряхнув головой. – Уж они за рекой. Ищи.

– Все неладно.

– А что неладно! Снеси чихирю ему завтра. Так-то делать надо, и ничего будет. Теперь гулять. Пей! – крикнул Лукашка тем самым голосом, каким старик Ерошка произносил это слово. – На улицу гулять пойдем, к девкам. Ты сходи меду возьми, или я немую пошлю. До утра гулять будем.

Назарка улыбался.

– Что ж, долго побудем? – сказал он.

– Дай погуляем! Беги за водкой! На деньги!

Назарка послушно побежал к Ямке.

Дядя Ерошка и Ергушов, как хищные птицы, пронюхав, где гулянье, оба пьяные, один за другим ввалились в хату.

– Давай еще полведра! – крикнул Лукашка матери в ответ на их здоровканье.

– Ну, сказывай, черт, где украл? – прокричал дядя Ерошка. – Молодец! Люблю!

– То-то люблю! – отвечал, смеясь, Лукашка. – Девкам закуски от юнкирей носишь. Эх, старый!

– Неправда, вот и неправда! Эх, Марка! (Старик расхохотался.) Уж как просил меня черт энтот! Поди, говорит, похлопочи. Флинту давал. Нет, бог с ним! Я бы обделал, да тебя жалею. Ну, сказывай, где был? – И старик заговорил по-татарски.

Лукашка бойко отвечал ему.

Ергушов, плохо знавший по-татарски, лишь изредка вставлял русские слова.

– Я говорю, коней угнал. Я твердо знаю, – поддакивал он.

– Поехали мы с Гирейкой, – рассказывал Лукашка. (Что он Гирей-хана называл Гирейкой, в том было заметное для казаков молодечество.) – За рекой все храбрился, что он всю степь знает, прямо приведет, а выехали, ночь темная, спутался мой Гирейка, стал елозить, а все толку нет. Не найдет аула, да и шабаш. Правей мы, видно, взяли. Почитай до полуночи искали. Уж, спасибо, собаки завыли.

– Дураки, – сказал дядя Ерошка. – Так-то мы, бывало, спутаемся ночью в степи. Черт их разберет! Выеду, бывало, на бугор, завою по-бирючиному, вот так-то! (Он сложил руки у рта и завыл, будто стадо волков, в одну ноту.) Как раз собаки откликнутся. Ну, доказывай. Ну что ж, нашли?

– Живо обротали. Назарку было поймали ногайки-бабы, пра!

– Да, поймали, – обиженно сказал вернувшийся Назарка.

– Выехали; опять Гирейка спутался, вовсе было завел в буруны. Так вот все кажет, что к Тереку, а вовсе прочь едем.

– А ты по звездам бы посмотрел, – сказал дядя Ерошка.

– И я говорю, – подхватил Ергушов.

– Да, смотри тут, как темно все. Уж я бился, бился! Поймал кобылу одну, обротал, а своего коня пустил; думаю, выведет. Так что же ты думаешь? Как фыркнет, фыркнет, да носом по земи… Выскакал вперед, так прямо в станицу и вывел. И то спасибо, уж светло вовсе стало; только успели в лесу коней схоронить, Нагим из-за реки приехал, взял.

Ергушов покачал головой.

– Я и говорю: ловко! А много ль?

– Все тут, – сказал Лукашка, хлопая по карману.

Старуха в это время вошла в избу. Лукашка не договорил.

– Пей! – прокричал он.

– Так-то мы с Гирчиком раз поздно поехали… – начал Ерошка.

– Ну, тебя не переслушаешь! – сказал Лукашка. – А я пойду. – И, допив вино из чапурки и затянув туже ремень пояса, Лукашка вышел на улицу…

XXXVIII

Уж было темно, когда Лукашка вышел на улицу. Осенняя ночь была свежа и безветренна. Полный золотой месяц выплывал из-за черных раин, поднимавшихся на одной стороне площади. Из труб избушек шел дым и, сливаясь с туманом, стлался над станицею. В окнах кое-где светились огни. Запах кизяка, чапры и тумана был разлит в воздухе. Говор, смех, песни и щелканье семечек звучали так же смешанно, но отчетливее, чем днем. Белые платки и папахи кучками виднелись в темноте около заборов и домов.

На площади, против отворенной и освещенной двери лавки, чернеется и белеется толпа казаков и девок и слышатся громкие песни, смех и говор. Схватившись рука с рукой, девки кружатся, плавно выступая по пыльной площади. Худощавая и самая некрасивая из девок запевает:

Из-за лесику, лесу темного, Ай-да-люли! Из-за садику, саду зеленого Вот и шли-прошли два молодца, Два молодца, да оба холосты. Они шли-прошли да становилися, Они становилися, разбранилися. Выходила к ним красна девица, Выходила к ним, говорила им: «Вот кому-нибудь из вас достануся». Доставалася да парню белому, Парню белому, белокурому. Он бере, берет за праву руку. Он веде, ведет да вдоль по кругу. Всем товарищам порасхвастался: «Какова, братцы, хозяюшка!»

Старухи стоят около, прислушиваясь к песням. Мальчишки и девчонки бегают кругом в темноте, догоняя друг друга. Казаки стоят кругом, затрагивая проходящих девок, изредка разрывая хоровод и входя в него. По темную сторону двери стоят Белецкий и Оленин в черкесках и папахах и не казачьим говором, не громко, но слышно, разговаривают между собой, чувствуя, что обращают на себя внимание. Рядом в хороводе ходят толстенькая Устенька в красном бешмете и величавая фигура Марьяны в новой рубахе и бешмете. Оленин с Белецким разговаривают о том, как бы им отбить от хоровода Марьянку с Устенькой. Белецкий думал, что Оленин хотел только повеселиться, а Оленин ждал решения своей участи. Он во что бы то ни стало хотел нынче же видеть Марьяну одну, сказать ей все и спросить ее, может ли и хочет ли она быть его женою. Несмотря на то, что вопрос этот давно был решен для него отрицательно, он надеялся, что будет в силах рассказать ей все, что чувствует, и что она поймет его.

– Что вы мне раньше не сказали, – говорил Белецкий, – я бы вам устроил через Устеньку. Вы такой странный!

– Что делать? Когда-нибудь, очень скоро, я вам все скажу. Теперь только, ради бога, устройте, чтоб она пришла к Устеньке.

– Хорошо. Это легко… Что же, ты парню белому достанешься, Марьянка, а? а не Лукашке? – сказал Белецкий, для приличия обращаясь сначала к Марьянке; и, не дождавшись ответа, он подошел к Устеньке и начал просить ее привести с собою Марьянку. Не успел он договорить, как запевала заиграла другую песню, и девки потянули друг дружку. Они пели:

Как за садом, за садом Ходил, гулял молодец Вдоль улицы в конец. Он во первый раз иде, Машет правою рукой, Во другой он раз иде, Машет шляпой пуховой, А во третий раз иде, Останавливатся, Останавливатся, переправливатся. «Я хотел к тебе пойти, Тебе, милой, попенять: Отчего же, моя милая, Ты нейдешь во сад гулять? Али ты, моя милая, Мною чванишься? Опосля, моя милая, Успокоишься. Зашлю сватать, Буду сватать. Беру замуж за себя, Будешь плакать от меня». Уж я знала, что сказать, И не смела отвечать. Я не смела отвечать. Выходила в сад гулять. Прихожу я в зелен сад, Дружку кланялась. А я, девица, поклон, И платочек из рук вон. «Изволь, милая, принять, Во белые руки взять. Во белы руки бери, Меня, девица, люби. Я не знаю, как мне быть, Чем мне милую дарить, Подарю своей милой Большой шалевой платок. Я за этот за платок Поцелую раз пяток».

Лукашка с Назаркой, разорвав хоровод, пошли ходить между девками. Лукашка подтягивал резким подголоском, размахивая руками, ходил посередине хоровода.

– Что же, выходи какая! – проговорил он.

Страница 39 из 44

Назад 1…38 39 40…44 Далее