Загрузка...

AI-разбор доступен после входа

Суть книги, пересказ, главный конфликт, ключевые идеи, вывод, кому полезна, главные темы, персонажи и цитаты можно получить после входа в BookRa.

auto_awesomeПолучить AI-разбор

О книге

В пьесе Вячеслава Дурненкова «Три действия по четырем картинам» (2003) развернута метафора трагедии творческого бессилия художника. Сюжет, основанный на четырех оживших картинах якобы близкого к передвижникам самарского художника Брашинского объединяет герой пьесы Николай, молодой петербургский литератор. Он глубоко недоволен тем, что выходит у него из-под пера, поэтому в финале покидает столицу. Аркадий, его приятель и критик, устраивает на его квартире сходку «весьма анархического вида», на манер сходок то ли нигилистов 1860-х, то ли социалистов 1890-х... Так, проносясь галопом по эпохам, демонстрируя, что «сейчас» (то, что происходит в пьесе) значит «всегда» (происходило в разные эпохи и продолжается сегодня), Дурненков вписывает в свой извечный сюжет катастрофы мотив искусства как террора. В драматургии Дурненкова все происходившее вчера происходит сейчас, а происходящее сейчас уже происходило вчера. Все, что происходило и происходит, – наиболее вероятный сценарий на будущее, но знание о нем все же недоступно и пребывает во мраке.

Дата написания2002-12-31
Язык книгиru
Язык оригинала0
Возрастное ограничение0+

Читать онлайн

Страница 2 из 6

Первое действие.

Гостям поставили стол во дворе, матушка заставила Колю читать стихотворение, мальчик послушно встал на табуретку. Внезапно из-за горизонта выплывает огромная туча, своими очертаниями напоминающая Польшу, после ее раздела в 1793 году. Туча заслоняет солнце, свет меркнет, лица матушки и гостей становятся бледно голубыми, мальчик испуганно пятится и выбегает на дорогу. Навстречу ему движется рой огоньков, сопровождаемый робким перезвоном бронзовых колокольчиков. Мальчик останавливается. Из темноты постепенно проявляется тибетская процессия, во главе с изможденным, скрюченным стариком. Старик опускается перед мальчиком на колени, в полной тишине слышно как гудит, запутавшийся в знаменах ветер. Мальчик протягивает руку и осторожно касается бритой головы старика, процессия троекратно вспыхивает и исчезает. Над деревней повисает Огромная Луна, похожая на только что сваренный яичный желток. Дворня отдыхает. Мальчик проходит и садится между Анисимом и Петром. Анисим, открыв рот, смотрит на Луну. В районе Моря Ясности на серебряном снопе сидит Мисина, в амальгамовой луже тает потерянный топор. Кузьминишна тихо всхлипывает, и что-то быстро бормочет одновременно мужским и женским голосами. Мальчик удивленно прислушивается.

АНИСИМ (шепотом мальчику). Бабушка надвое говорит…

Анисим вытягивает ногу и разворошив голой ступней золу, выталкивает большую черную картофелину. Мальчик, обжигая пальцы, разламывает ее и осторожно дует на белую, печеную мякоть.

Тринадцать лет спустя. Санкт-Петербург. Подвальная квартира, в замызганное оконце видны ноги прохожих. Николай стоит на середине комнаты и сосредоточенно рассматривает чистый лист бумаги. На столе рядом с чернильницей сидит кукла. На неубранном диване валяется второпях скинутый сюртук, у изголовья дивана притулилась небольшая этажерка, до отказа забитая журналами и книгами. Литература преимущественно научная: вестники научных обществ, и разрозненные тома наподобие «Кустарников Тамбовской губернии», «История Карфагена» и т.п. На стене, над диваном висит гравюра изображающая военный совет северных калмыков.

НИКОЛАЙ (сам собой). Удивительное дело… Чистый лист. Абсолютно чистый… Как будто снег утром выпал… удивительное дело. А я вот сейчас возьму и напишу, напишу какую-нибудь глупость. Что-нибудь типа: «утром они проснулись в слезах», или нет, лучше, так… «ей захотелось оглянуться, чтобы увидеть…» Нет, пусть будет чистым. Какое я имею право вторгаться на его территорию? Он может отомстить мне. Возьмет да и покажет мне мою собственную пошлость. Господи, кто бы знал, как я боюсь показаться пошлым. Я почти никуда не хожу из-за этого. Но даже в лавке, даже в разговоре с извозчиком, я постоянно одергиваю себя, а не сказал ли я пошлость? Это ведь так просто. Допустим, лавочник меня спрашивает: «Вам, какой кусок?» Вопрос уже сам по себе пошлый. А я молчу. Ведь вариантов-то немного и все такие… (Грустно вздыхает.) По-моему, я идиот.

Раздается стук в дверь.

НИКОЛАЙ. Входите, не заперто!

Дверь распахивается и в комнату с грохотом вваливается Аркадий.

АРКАДИЙ. Здравствуй!

НИКОЛАЙ (жмет ему руку). Здравствуй.

Аркадий поднимает с дивана сюртук и вешает на спинку стула, сам заваливается на диван с ногами.

НИКОЛАЙ. Какие новости?

АРКАДИЙ. Невский перекрыт, всюду полиция. Хотели Ивану передачу в тюрьму отнести, так все булочные закрыты. А ты ведь знаешь, как Ваня свежие булочки любит. Кстати, Софья Прокофьевна тебе кланяется, зашел бы к старушке, посидел бы с ней…

НИКОЛАЙ. Да зайду, вот только статью допишу.

АРКАДИЙ. О чем статья?

НИКОЛАЙ. Для «Русского обозрения». К четвергу успеть надо.

АРКАДИЙ. А для вечности?

НИКОЛАЙ (со вздохом). Начал повесть. Названия пока нет… Сюжет таков: некий господин приезжает в провинцию, для того чтобы покончить жизнь самоубийством. Там он влюбляется в девушку, дочь местного священника. Отец против такой партии, девушка топится, господин уходит в монастырь. Начало лихо расписал, а дальше вот споткнулся как-то и не знаю, что дальше. Все кажется пошлым до невозможности. Возьму листы, перечитаю, и с души воротит. Черт знает что, а не литература. Герой – ничтожество, остальные персонажи и того хуже: одни неврастеники и главное, что все какие-то никчемные.

АРКАДИЙ. Ну, а если других нет? Восемьдесят процентов людей – быдло. Пройдись по улице, ни одного человеческого лица не увидишь. Значит, такой роман надо писать, где не будет чистеньких. Тоже мне выдумал проблему. Лучше бы меня чаем напоил…

НИКОЛАЙ. Сейчас.

Николай не успевает сделать и шагу, как в дверь снова раздается стук.

АРКАДИЙ. О, ребята пришли.

Вскакивает, идет отворять, в квартиру входят трое юношей и одна девушка крайне анархического вида. Это Петя, Сергей, Костя и Соня. Николай жмет им руки, все усаживаются вокруг стола. На столе появляются: четверть водки, черный хлеб и завернутая в «Биржевые ведомости» селедка.

АРКАДИЙ (потирая руки). Пожалуй, начнем. Вести собрание будет Константин.

Высокий черноволосый Костя встает и разливает по рюмкам водку. Одну рюмку отставляют в сторону – для сидящего в тюрьме Ивана.

КОСТЯ (набирает полную грудь воздуха, с шумом выдыхает). За искусство!

Все чокаются и выпивают. Костя садится на место. Девушка кашляет после выпитого и вытирает слезы.

КОСТЯ (порывшись в сюртуке, достает мелко исписанный лист бумаги). Итак… я имею честь представить вам черновой вариант нашего манифеста. (Костя манерно откашливается и читает.) …«Что представляет собой современное искусство? На наш взгляд это всего лишь осетрина далеко не первой свежести. Художники погрязли в амбициях, променяв бескорыстное служение на погоню за общественным признанием. Меценаты, уверовав в свой безупречный вкус, навязывают пошлость, рассадником которой становятся публичные галереи и библиотеки. Нам приверженцам „чистого искусства“ только и остается, как искать новые формы, не успевшие подвергнуться тлению. Став предметом торговли, искусство потеряло главное, оно потеряло свою сакральную сущность. Любой плебей может купить билет в театр и тем самым превратить Гамлета в Петрушку! Господа! Мы присутствуем при закате искусства! Так давайте забьем последние гвозди в гроб вечного и прекрасного! (Костя складывает лист пополам.) Ну дальше так же, я потом доработаю, покажу.

АРКАДИЙ (снисходительно хлопает в ладоши). Браво, браво.

Все оживленно обсуждают услышанное. Николай берет в руки куклу, садится на кровать.

АРКАДИЙ (поворачивается к Николаю). Что скажешь?

НИКОЛАЙ. Не знаю‚ все это так далеко от меня.

СОНЯ. Вы не считаете, что искусство переживает кризис?

НИКОЛАЙ. Я не знаю.

СОНЯ. Аркадий Андреевич говорил, что вы пишите. Неужели вас не беспокоит тотальная деградация русской литературы?

НИКОЛАЙ. Какая деградация?

СОНЯ. Тотальная. (Внезапно делает большие глаза.) Как вы не читали последнее произведение Толстого?

НИКОЛАЙ (несколько раздраженно). Нет.

СОНЯ (возмущенно). Оно называется Филиппок! И это после «Войны и мира!».

НИКОЛАЙ. Для меня Толстой всегда был скучен.

Страница 2 из 6

Вам также может понравиться

Страница 1 из 72

Назад1272Далее