Загрузка...
Архиерей — обложка книги
Дата написания1901-12-31
Язык книгиru
Возрастное ограничение12+

Описание

Больной преосвященный Петр переживает внутренний конфликт, балансируя между службой в монастыре и семейными воспоминаниями, пока его здоровье ухудшается и он ищет смысл в памяти и простоте жизни.

Главный конфликт / проблема

Внутренний конфликт преосвященного Петра между долгом перед церковью и желанием уйти от монастырской жизни, усугубленный болезнью и воспоминаниями о семье.

Ключевые идеи

  • Память о матери и детстве как источник утешения и боли
  • Боль и усталость как испытание веры и служения
  • Внутренний конфликт между обязанностями и желанием уйти
  • Семейные связи и их влияние на духовную жизнь
  • Проблемы старения и болезни в монастырской среде

Вывод

Книга приводит к выводу, что даже в глубокой духовной усталости человек ищет смысл в памяти и семейных связях, но внутренний кризис может оставить ощущение пустоты.

Кому полезна

  • Читатели, интересующиеся психологическими аспектами духовной жизни, семейными отношениями, а также любители произведений Антона Чехова.

Главные темы

  • Внутренний конфликт
  • Память и семейные уз
  • Болезнь и духовная усталость

Персонажи

  • Петр — Главный герой, служитель монастыря, переживает физическую и эмоциональную усталость, видит образ матери, вспоминает детство, сталкивается с болезнью и внутренним кризисом
  • Мария Тимофеевна — Больная женщина, которую Петр видит во сне и встречает в городе, обсуждает семейные дела и выражает заботу
  • Катя — Девочка, с которой Петр обсуждает семейные дела, проявляет беспокойство
  • Сисой — Старший монах, который ухаживает за Петр, обсуждает с ним болезни
  • Еракин — Посетитель монастыря, обсуждает с Петр важные дела

Цитаты

  • Как долго шла всенощная!
  • Слезы потекли у него по лицу.

Сводка по автору из Wikidata

1860–1904. Антон Павлович Чехов. русский писатель, прозаик, драматург (1860—1904)

Читать онлайн

Страница 4 из 5

Потом стало тихо, только доносились звуки со двора. И когда преосвященный открыл глаза, то увидел у себя в комнате Катю, которая стояла неподвижно и смотрела на него. Рыжие волосы по обыкновению поднимались из-за гребенки, как сияние.

- Ты, Катя? - спросил он. - Кто это там внизу все отворяет и затворяет дверь?

- Я не слышу, - ответила Катя и прислушалась.

- Вот сейчас кто-то прошел.

- Да это у вас в животе, дядечка!

Он рассмеялся и погладил ее по голове.

- Так брат Николаша, говоришь, мертвецов режет? - спросил он помолчав.

- Да. Учится.

- А он добрый?

- Ничего, добрый. Только водку пьет шибко.

- А отец твой от какой болезни умер?

- Папаша были слабые и худые-худые, и вдруг - горло. И я тогда захворала и брат Федя, - у всех горло. Папаша померли, дядечка, а мы выздоровели.

У нее задрожал подбородок, и слезы показались на глазах, поползли по щекам.

- Ваше преосвященство, - проговорила она тонким голоском, уже горько плача, - дядечка, мы с мамашей остались несчастными... Дайте нам немножечко денег... будьте такие добрые... голубчик!..

Он тоже прослезился и долго от волнения не мог выговорить ни слова, потом погладил ее по голове, потрогал за плечо и сказал:

- Хорошо, хорошо, девочка. Вот наступит светлое Христово воскресение, тогда потолкуем... Я помогу... помогу...

Тихо, робко вошла мать и помолилась на образа. Заметив, что он не спит, она спросила:

- Не покушаете ли супчику?

- Нет, благодарю... - ответил он. - Не хочется.

- А вы, похоже, нездоровы... как я погляжу. Еще бы, как не захворать! Целый день на ногах, целый день - и боже мой, даже глядеть на вас и то тяжко. Ну, святая не за горами, отдохнете, бог даст, тогда и поговорим, а теперь не стану я беспокоить вас своими разговорами. Пойдем, Катечка, пусть владыка поспит.

И он вспомнил, как когда-то очень давно, когда он был еще мальчиком, она точно также, таким же шутливо-почтительным тоном говорила с благочинным... Только по необыкновенно добрым глазам, робкому, озабоченному взгляду, который она мельком бросила, выходя из комнаты, можно было догадаться, что это была мать. Он закрыл глаза и, казалось, спал, но сышал два раза, как били часы, как покашливал за стеной отец Сисой. И еще раз входила мать и минуту робко глядела на него. Кто-то подъехал к крыльцу, как слышно, в карете или в коляске. Вдруг стук, хлопнула дверь: вошел в спальню келейник.

- Ваше преосвященство! - окликнул он.

- Что?

- Лошади поданы, пора к страстям господним.

- Который час?

- Четверть восьмого.

Он оделся и поехал в собор. В продолжение всех двенадцати евангелий нужно было стоять среди церкви неподвижно, и первое евангелие, самое длинное, самое красивое, читал он сам. Бодрое, здоровое настроенние овладело им. Это первое евангелие "Ныне прославися сын человеческий" он знал наизусть; и, читая, он изредка поднимал глаза и видел по обе стороны целое море огней, слышал треск свечей, но людей не было видно, как и в прошлые годы, и, казалось, что это все те же люди, что были тогда в детстве и в юности, что они все те же будут каждый год, а до каких пор одному богу известно.

Отец его был дьякон, дед - священник, прадед - дьякон, и весь род его, быть может, со времен принятия на Руси христианства, принадлежал к духовенству, и любовь его к церковным службам, духовенству, к звону колоколов была у него врожденной, глубокой, неискоренимой; в церкви он, особенно когда сам участвовал в служении, чувствовал себя деятельным, бодрым, счастливым. Так и теперь. Только когда прочли уже восьмое евангелие, он почувствовал, что ослабел у него голос, даже кашля не было слышно, сильно разболелась голова, и стал беспокоить страх, что он вот-вот упадет. И в самом деле, ноги совсем онемели, так что мало-помалу он перестал ощущать их, и непонятно ему было, как и на чем он стоит, отчего не падает...

Когда служба кончилась, было без четверти двенадцать. Приехав к себе, преосвященный тотчас же разделся и лег, даже богу не помолился. Он не мог говорить и, казалось ему, не мог бы уже стоять. Когда он укрывался одеялом, захотелось вдруг за границу, нестерпимо захотелось! Кажется, жизнь бы отдал, только бы не видеть этих жалких, дешевых ставен, низких потолков, не чувствовать этого тяжкого монастырского запаха. Хоть бы один человек, с которым можно было бы поговорить, отвести душу!

Долго слышались чьи-то шаги в соседней комнате, и он никак не мог вспомнить, кто это. Наконец, отворилась дверь, вошел Сисой со свечой и с чайной чашкой в руках.

- Вы уже легли, преосвященнейший? - спросил он. - А я вот пришел, хочу вас смазать водкой с уксусом. Ежели натереться хорошо, то большая от этого польза. Господи Иисусе Христе... Вот так... Вот так... А я сейчас в нашем монастыре был... Не ндравится мне! Уйду отсюда завтра, владыко, не желаю больше. Господи Иисусе Христе... Вот так...

Сисой не мог долго оставаться на одном месте, и ему казалось, что в Панкратиевском монастыре он живет уже целый год. А главное, слушая его, трудно было понять, где его дом, любит ли он кого-нибудь или что-нибудь, верует ли в бога... Ему самому было непонятно, почему он монах, да и не думал он об этом, и уже давно стерлось в памяти время, когда его постригли; похоже было, как будто он прямо родился монахом.

- Уйду завтра. Бог с ним, со всем!

- Мне бы потолковать с вами... все никак не соберусь, - проговорил преосвященный тихо, через силу. - Я ведь тут никого и ничего не знаю.

- До воскресенья, извольте, останусь, так и быть уж, а больше не желаю. Ну их!

- Какой я архиерей? - продолжал тихо преосвященный. - Мне бы быть деревенским священником, дьячком... или просто монахом... Меня давит все это... давит...

- Что? Господи Иисусе Христе... Вот так... Ну, спите себе, преосвященнейший!.. Что уж там! Куда там! Спокойной ночи!

Преосвященный не спал всю ночь. А утром, часов в восемь, у него началось кровотечение из кишок. Келейник испугался и побежал сначала к архимандриту, потом за монастырским доктором Иваном Андреичем, жившим в городе. Доктор, полный старик, с длинной седой бородой, долго осматривал преосвященного и все покачивал головой и хмурился, потом сказал:

- Знаете, ваше преосвященство? Ведь у вас брюшной тиф!

От кровотечений преосвященный в какой-нибудь час очень похудел, побледнел, осунулся, лицо сморщилось, глаза были большие, и как будто он постарел, стал меньше ростом, и ему уже казалось, что он худее и слабее, незначительнее всех, что все то, что было, ушло куда-то очень-очень далеко и уже более не повторится, не будет продолжаться.

"Как хорошо! - думал он. - Как хорошо!"

Пришла старуха мать. Увидев его сморщенное лицо и большие глаза, она испугалась, упала на колени пред кроватью и стала целовать его лицо, плечи, руки. И ей тоже почему-то казалось, что он худее, слабее и незначительнее всех, и она уже не помнила, что он архиерей, и целовала его, как ребенка, очень близкого, родного.

- Павлуша, голубчик, - заговорила она, - родной мой!.. Сыночек мой!.. Отчего ты такой стал? Павлуша, отвечай же мне!

Страница 4 из 5

Вам также может понравиться

Страница 1 из 172

Назад12172Далее