Загрузка...
Взаимоотношение свободы и общественной солидарности — обложка книги
Читать бесплатно онлайн

Взаимоотношение свободы и общественной солидарности

Автор Максим Максимович Ковалевский
12+200815 читателей
Дата написания1908-12-31
Язык книгиru
Возрастное ограничение12+
Темы
государственное и муниципальное управление

Описание

Книга исследует взаимосвязь свободы и общественной солидарности, опираясь на исторический анализ, социологические теории и примеры из разных эпох. Автор развенчивает миф о противоречии свободы и равенства, показывая, что развитие прав и свобод не приводит к их потере. В итоге подчеркивается необходимость баланса между индивидуальной автономией и коллективной солидарностью для устойчивого демократического порядка.

Главный конфликт / проблема

Вопрос о том, может ли свобода и общественная солидарность (или равенство) существовать одновременно, или они являются взаимно противоречивыми понятиями

Ключевые идеи

  • Свобода и равенство не являются взаимно исключающими понятиями.
  • Исторические примеры показывают совместное развитие свободы и равенства.
  • Смешанные политические формы и разделение властей способствуют сохранению свободы.
  • Уравнительные движения могут усиливать свободу, а не разрушать её.
  • Прогресс личности невозможен без общественного прогресса.
  • Разделение труда приводит к переходу от механической к органической солидарности.
  • Нормы права отражают требования общественной солидарности.
  • Социализация и индивидуализация не противоречат друг другу.
  • Свобода как личная автономия отсутствовала в античности и средневековье из‑за военного и семейного строя
  • Религиозные изменения, особенно христианство, расширили понятие свободы совести
  • Классовая и кастовая структура ограничивала индивидуальную свободу через нормы чести и «Noblesse oblige»
  • Переход к индустриализму снизил военный контроль и расширил автономию личности

Вывод

Исторический анализ и социологические теории показывают, что свобода и солидарность не противоречат друг другу; их совместное развитие возможно при соблюдении баланса между индивидуальной автономией и коллективными ценностями, что необходимо для устойчивого демократического порядка.

Кому полезна

  • Студенты и исследователи политической науки
  • Историки и социологи
  • Политические деятели и общественные работники, интересующиеся вопросами гражданственности и социальной справедливости

Главные темы

  • Свобода и равенство в историческом контексте
  • Разделение труда и переход от механической к органической солидарности
  • Роль права и социальных норм в поддержке солидарности
  • Исторические примеры развития свободы и солидарности
  • Современное понимание гражданственности и баланса автономии и солидарности

Персонажи

  • М.М. Ковалевский — Проводит исторический анализ и развенчивает миф о противоречии свободы и равенства, анализируя исторические процессы, связывая свободу с социальными структурами и религиозными институтами.
  • Зиммель — Показывает, как дифференциация групп связана с разделением труда.
  • Дюркгейм — Использует право как символ солидарности и описывает механическую и органическую формы.
  • Дуги — Развивает идею, что социализация и индивидуализация совместимы, и формулирует правила поведения, отражающие солидарность.
  • Монтескье — Обсуждается как представитель теории разделения властей и смешанных форм правления.
  • Бенжамэн Констан — Предлагает, что в древности свобода означала участие в политической власти.
  • Эдуард Лабуле — Считает, что различие свободы связано с религиозными изменениями, особенно христианством.
  • Георгий Столыпин — Приводится как пример того, как государственная политика может влиять на свободу и равенство.
  • Мироб Старший — Показывает, как дворянство в Франции становилось открытым и как «Noblesse oblige» ограничивало свободу.
  • Агамемнон — Пример жертвоприношения ради народа, иллюстрирующий идею «salus populi».
  • Аристид — Пример исключения из общества ради общего блага.
  • Людовик XIV — Использовал религиозные войны для укрепления власти.

Цитаты

  • Если бы люди понимали, что они живут не одной своей жизнью, а жизнью всех, то они знали бы, что, делая добро другим, они делают его себе.
  • Невозможно найти оснований для утверждения, что развитие свободы шло в ущерб равенству, а равенства – в ущерб свободе.
  • прогресс личности немыслим без прогресса общественности
  • право совпадает с понятием нормы, приводящей свободу индивидуальных лиц в соответствие с требованиями общественной солидарности
  • "Noblesse oblige"
  • "salus populi"

Читать онлайн

Страница 1 из 9

М.М. Ковалевский[1] Взаимоотношение свободы и общественной солидарности 1909 г.

Если бы люди понимали, что они живут не одной своей жизнью, а жизнью всех, то они знали бы, что, делая добро другим, они делают его себе.

(Лев Толстой. О жизни и смерти. Друкарь, Москва, 1910 г., с. 3)

I

Мы все еще живем традициями. Утверждение тех историков, которые полагают, что человеческое развитие представляет собой непрерывную цепь, не отвечая в строгом смысле слова фактам, отражает на себе наше сознание. Прислушайтесь к тому, что говорится с публичной трибуны и что на все лады повторяют журналы и газеты, брошюры и толстые книги. Свобода и равноправие и, в противовес им, опека и неравенство в обязанностях, а соответственно и в правах, владычество закона или правовой порядок, с одной стороны, спасение народа – высший закон, с другой, – да разве все это не понятие и нередко формулы, одинаково хорошо известные и Древней Греции и Древнему Риму? Ведь справедливость для Платона была немыслима без равенства и не только формального, но и материального; его «диkiа» отвечает многим из тех требований, которые ставят современные общественные реформаторы. О том, что афинская гражданственность стремилась к изополитии, известно любому школьнику, а что то же тяготение существовало в Риме и нашло позднее удовлетворение себе в реформе Каракаллы, уничтожившего всякие средостения между людьми свободными, признается всяким, кто сколько-нибудь занимался историей. Когда с трибуны Государственной думы г. Столыпин говорит, что законы должны молчать, раз того требует интерес государства, он сознательно или бессознательно, подобно Робеспьеру, повторяет сложившуюся еще в Древнем Риме поговорку.

Не все дошедшее до нас от древности по тому самому должно считаться кладезем народной мудрости; наряду с истинами уцелели и предрассудки или, точнее, предубеждения. К числу таких необходимо отнести представление о том, что свобода и равенство находятся между собой в необходимом, органическом противоречии. Я не берусь сказать, как возникло впервые такое представление. Мне легче ответить на вопрос, какими данными оно поддерживалось и поддерживается до наших дней. Деспотии Востока могли первые породить мысль о том, что равенство возможно в бесправии, а следовательно, и при отсутствии свобод. Несомненно, однако, что и на Востоке были и продолжают держаться не только сословные, но и кастовые средостения. Не более спорен и тот факт, что покоренные племена обращались здесь в рабство и что те из них, которым дозволено было сохранить некоторую автономию, все же не уравниваемы были в правах с членами господствующей национальности. Но все это, по-видимому, забывают те, чье внимание приковано к одному бесправию подданного перед властителем. Восточный деспот располагал жизнью и смертью всех ему подвластных; неограниченность его произвола, говорящая только об отсутствии свободы, истолковываема была в смысле равенства в бесправии; таким образом возникло ложное представление о том, что свобода в деспотиях уживается с отсутствием каких бы то ни было наследственных привилегий и преимуществ. В действительности же мы встречаем в деспотиях очень резкие сословные и даже кастовые неравенства при полном отсутствии свободы.

Более убедительным могло показаться противоположение друг другу государств эллинского мира, из которых одни, с аристократическим устройством, сохранили республиканские порядки, а другие, с демократическим, – подпали под владычество тиранов и олигархов. Особенно резко разошлись в этом отношении судьбы Спарты и Афин. Афинская демократия, как известно, продержалась недолго, каких-нибудь сто лет, если считать начальным ее периодом реформу Клисфена, а концом – установление правительства тридцати тиранов. Наоборот, аристократическая Спарта, с ее смешанным образом правления, оказалась жизнеспособной в течение ряда столетий. Немудрено, если и до Ксенофонта, и после него считали возможным ставить спартанские порядки в образец всем тем, кто желал придать республике устойчивый характер; немудрено, если этим сознанием не раз проникались политические реформаторы и если оно лежит в основе учения древних о смешанных формах политического устройства как наилучших, учения, одинаково присущего Аристотелю, Цицерону и Полибшо. Последние два писателя подкрепляли его примером не одной Спарты, но и республиканского Рима, в котором, при неравенстве в правах патрициев и плебеев, граждан и союзников, свободных рабов, в течение столетий сохранилась смешанная форма политики. Современник ее падения, благодаря росту власти императора, Тацит, признавая эти исчезавшие порядки наилучшими из всех существующих, в то же время сомневался в их прочности и продолжительности. Наступали времена единовластия, при котором прирожденные неравенства не спасали народа от произвола, а следовательно, и отсутствия свободы. Наступали времена, когда дальнейшее развитие всесословности, при неограниченности императорской власти, стало поддерживать, в свою очередь, фальшивое представление о том, что равенство непримиримо со свободой. На самом деле факты, на которых опирались эти чересчур поспешные обобщения, нимало не оправдывали того предположения, что с ростом равенства гибнет свобода, и наоборот. Римляне, разумеется, были не менее свободны к концу Пунических войн, чем в эпоху отхода плебеев на Священную гору; а между тем какая бездна отделяет эти две эпохи, если иметь в виду политическое бесправие плебеев в эпоху, предшествовавшую Гракхам. Не все средостения пали с империей; когда провинциалы впервые при Каракалле уравнены были в правах с квиритами, не этот факт вызвал упразднение свободы, так как она была потеряна значительно ранее.

Средневековая политическая мысль питалась мудростью древних. Плутарх, Цицерон и Полибий в первый период схоластики были такими же авторитетами, какими с XIII века стала вновь открытая «Политика» Аристотеля, а с эпохи Возрождения – трактаты Платона «о республике» и «законах». Немудрено поэтому, если и учение о том, что основанная на неравенстве в правах смешанная форма политического устройства всего более благоприятная сохранению свободы, одинаково встречается у тех писателей, для которых высшим учителем политической мудрости был Цицерон и Полибий, и у тех, которые, подобно Фоме Аквинскому, заменяли обоих Аристотелем и пытались распространить его учение о преимуществах смешанного устройства на сословные представительные монархии, в частности на Священную Римскую империю. У Фортескью и Коммина в XV веке, как и у Макиавелли и Бодэна в следующее за тем столетие, мы равно находим отголосок тех взглядов, какие в древности высказывались по поводу Спарты и Рима как типов смешанного политического устройства. Английские и французские писатели одинаково опирались при защите, один – парламента, другой – генеральных и провинциальных штатов, на уподобление отстаиваемого ими строя сословной представительной монархии с аристократическими республиками древности, несравненно более жизнеспособными, утверждали они, чем едва продержавшееся одно столетие «владычество черни» или охлократия в Афинах. Стремление к равенству казалось поэтому исключающим возможность свободы.

Страница 1 из 9

Назад129Далее

Вам также может понравиться

Страница 1 из 4

Назад124Далее