Читать бесплатно онлайн

О русской литературе

Автор Федор Михайлович Достоевский

0+25 читателей

personВсе книги автора

Удобнее читать в приложении

Читать в Telegram Читать в MAX Читать в VK Читать в WEB

menu_bookЧитать здесь

Язык книгиru

Возрастное ограничение0+

Жанры

критика литературоведение

Темы

Достоевскийлитературапублицистикакритикарусская литературастатьижурналВремяЭпохаАСТ

Описание

Книга представляет собой критический анализ русской литературы и её роли в обществе XIX‑века, рассматривая влияние иностранных взглядов, развитие литературных журналов, вопросы грамотности и народности, а также конфликты между различными идеологическими лагерями и редакциями.

Главный конфликт / проблема

Конфликт между различными идеологическими школами, редакциями и авторами относительно того, как должна выглядеть русская литература и какую роль она должна играть в обществе.

Ключевые идеи

Иностранные критики часто недооценивают и искажают русскую культуру, что приводит к недопониманию.
Литература является отражением и формирователем русской идентичности, а не просто художественным продуктом.
Грамотность и свободный обмен идеями (гласность) – ключевые факторы развития общества.
Русская критика в 1861 году находится в упадке, но есть надежда на улучшение.
Существует два противоположных подхода к искусству: «искусство для искусства» и утилитаризм.
Критик г‑н. — бов выступает за утилитаризм и критикует художественную свободу.
Разбор Марка Вовчка «Маша» иллюстрирует конфликт между художественной свободой и практической пользой.
Необходимость книг, понятных и интересных для простолюдинов, как средство развития грамотности.
План «Читальника» как многоуровневый проект, объединяющий житейскую мудрость, историю, природу, справочные сведения и духовно‑нравственное развитие.
Важность увлекательного контента и простоты для привлечения читателя.
Критика официальных методов распространения и предложение альтернативных подходов.
Роль «народного» издателя и необходимость избегать барской педантичности.

Вывод

Книга приводит к выводу, что для развития русской литературы необходимо независимое, открытое и народное литературное пространство, которое синтезирует внешние идеи с внутренней культурой, способствует грамотности и общественному прогрессу.

Кому полезна

Студенты и преподаватели русской литературы
Историки и культурологи
Критики и журналисты
Широкая аудитория, интересующаяся культурой и историей России

Главные темы

Роль русской литературы в формировании национальной идентичности
Конфликты между идеологическими лагерями (славянофилы, западники) и их влияние на литературу
Развитие и критика литературных журналов и газет
Проблемы грамотности, доступности и народности в литературе
Взаимодействие внешних идей с внутренней культурой

Персонажи

Федор Михайлович Достоевский — Автор и редактор, критически анализирует русскую литературу и общество, выступает за народность, руководил журналом «Время», известен педантичностью, скромностью и любовью к поэзии, умер 10 июля от разлития желчи.
г-н — бов — Представитель утилитаризма, выступает за практическую пользу искусства и критикует «искусство для искусства».
Марко Вовчок — Писатель, чьи рассказы, в частности «Маша», подвергаются критике за нехудожественность и недостаток практической пользы.
Маша — Крестьянская девочка, чья история используется в критике как пример нехудожественного повествования.
Щербина — Предлагает структуру и содержание книги для народного чтения, акцентируя внимание на психологическом и практическом подходах.
Отечественные записки — Критически рассматривает существующие проекты и поддерживает инициативу Щербины.
Русский вестник — Выражает сомнения в существовании русской народности и в подходах к народной литературе.
Иван Аксаков — Ответственный за публикацию статей и формирование редакционной позиции.
Константин Аксаков — Славянофил, критик современной литературы, обвиняет её в лжи и отсутствии народности.
H. B. — Пишет статью о крестьянах, которую редакция и авторы критически рассматривают.
Краевский — Символ стремления к обновлению и новому слову в литературе.
Скарятин — Публикует «Русский листок» и критикует «Современник» за ретрограду.

Цитаты

Мы уверены, что грамотность вредна и что наше простолюдье до нее не дозрело.
Мы уверены, что русская идея станет со временем синтезом всех тех идей, которые Европа так долго и с таким упорством вырабатывала в отдельных своих национальностях.
Искусство служит само себе целью и в самой сущности своей должно находить себе оправдание.
Если бы искусство было ограничено, то оно было бы нелепым стеснением человеческого духа.
Читать, читать, а после — хвать!
Грамотность прежде всего, грамотность и образование усиленные — вот единственное спасение.
Так представлялись пишущему эти строки содержание и строй книги для народа и воскресных школ.
Нужно уважить вкус и любопытство народа; нужно ему дать то, чего он просит, чего хочет он, и не раздражать его статейками экономического содержания об артели, труде, домоводстве…
И на каком же широком просторе разгулялась, да еще и разгуливает эта ложь!
Покоясь на лоне, по-видимому незыблемого, крепостного права, наивно уверенный в его совершенной человеческой и божеской законности, помещик относился к крестьянам довольно дружелюбно и простосердечно.

Сводка по автору из Wikidata

1821–1881. Фёдор Михайлович Достоевский. русский писатель и философ (1821–1881)

Читать онлайн

Страница 2 из 112

Приезжие французы совершенно не похожи на немцев; это что-то обратно противоположное. Француз ничего не станет переводить на санскритский язык, не потому чтоб он не знал санскритского языка — француз всё знает, даже ничему не учившись, — но потому, во-первых, что он приезжает к нам окинуть нас взглядом самой высшей прозорливости, просверлить орлиным взором всю нашу подноготную и изречь окончательное, безапелляционное мнение; а во-вторых, потому, что он еще в Париже знал, что напишет о России; даже, пожалуй, напишет свое путешествие в Париже, еще прежде поездки в Россию, продаст его книгопродавцу и уже потом приедет к нам — блеснуть, пленить и улететь. Француз всегда уверен, что ему благодарить некого и не за что, хотя бы для него действительно что-нибудь сделали; не потому что в нем дурное сердце, даже напротив; но потому что он совершенно уверен, что не ему принесли, например, хоть удовольствие, а что он сам одним появлением своим осчастливил, утешил, наградил и удовлетворил всех и каждого на пути его. Самый бестолковый и беспутный из них, поживя в России, уезжает от нас совершенно уверенный, что осчастливил русских и хоть отчасти преобразовал Россию. Иные из них приезжают с серьезными, важными целями, иногда даже на 28 дней, срок необъятный, цифра, доказывающая всю добросовестность исследователя, потому что в этот срок он может совершить и описать даже кругосветное путешествие. Схватив первые впечатления в Петербурге, которые выходят у него еще довольно удачно, и, кстати, рассмотрев при этом критически английские учреждения, выучив мимоходом русских бояр (les boyards) вертеть столы или пускать мыльные пузыри, что, впрочем, очень мило и гораздо лучше величавой и чванной скуки наших собраний, он решается наконец изучить Россию основательно, в подробностях, и едет в Москву. В Москве он взглянет на Кремль, задумается о Наполеоне, похвалит чай, похвалит красоту и здоровье народа, погрустит о преждевременном его разврате, о плодах неудачно привитой цивилизации, о том, что исчезают национальные обычаи, чему найдет немедленное доказательство в перемене дрожек-гитары на дрожки-линейку, подходящую к европейскому кабриолету; сильно нападет за все это на Петра Великого и тут же, совершенно кстати, расскажет своим читателям свою собственною биографию, полную удивительнейших приключений. С французом всё может случиться, не причинив ему, впрочем, никакого вреда, до такой степени, что он после своей биографии тотчас же начинает рассказывать русскую повесть, конечно истинную, взятую из русских нравов, под названием «Petroucha», имеющую два преимущества: во-первых, что она верно характеризует русский быт, а во-вторых, что она в то же время верно характеризует и быт Сандвичевых островов. Кстати уж обратит внимание и на русскую литературу; поговорит о Пушкине и снисходительно заметит, что это был поэт не без дарований, вполне национальный и с успехом подражавший Андрею Шенье и мадам Дезульер, похвалит Ломоносова, с некоторым уважением будет говорить о Державине, заметит, что он был баснописец не без дарованья, подражавший Лафонтену, и с особенным сочувствием скажет несколько слов о Крылове, молодом писателе, похищенном преждевременною смертию (следует биография) и с успехом подражавшем в своих романах Александру Дюма. Затем путешественник прощается с Москвой, едет далее, восхищается русскими тройками и появляется наконец где-нибудь на Кавказе, где вместе с русскими пластунами стреляет черкесов, сводит знакомство с Шамилем и читает с ним «Трех мушкетеров»…

Повторяем, говоря это, мы вовсе не шутим, вовсе не преувеличиваем. Между тем мы сами чувствуем, что слова наши как будто отзываются пародией, карикатурой. Правда ведь и то, что нет такого предмета на земле, на который бы нельзя было посмотреть с комической точки зрения. Всё можно осмеять, скажут нам, сказать то, да не так, передать почти те же самые слова, да не так их выразить. Согласны. Но возьмите же сами самое серьезное мнение о нас иностранцев; и вы убедитесь, что всё сказанное нами нисколько не преувеличено.

2

Но надо оговориться. Последние нелепые возгласы о нас иностранцев были большею частию произнесены в состоянии неспокойном, во время недавних раздоров, теперь уже, слава богу, поконченных надолго, если не навсегда, во время войны, среди яростных боевых криков. А впрочем, если взять эссенцию всех прежних мнений, до раздоров и войны, то вывод был бы почти тот же самый. Книги налицо; можно справиться.

Что ж? будем ли мы обвинять за такое мнение иностранцев? Обвинять их в ненависти к нам, в тупости; смеяться над их недальновидностью, ограниченностью? Но их мнение было высказано не один раз и не кем-нибудь; оно выговаривалось всем Западом, во всех формах и видах, и хладнокровно и с ненавистью, и крикунами и людьми прозорливыми, и подлецами и людьми высокочестными, и в прозе и в стихах, и в романах и в истории, и в premier-Paris[3] и с ораторских трибун. Следственно, это мнение чуть ли не всеобщее, а всех обвинять как-то трудно. Да и за что обвинять? За какую вину? Скажем прямо: не только тут нет никакой вины, но даже мы признаем это мнение за совершенно нормальное, то есть прямо выходящее из хода событий, несмотря на то, что оно, разумеется, совершенно ложное. Дело в том, что иностранцы и не могут нас понять иначе, хотя бы мы их и разуверяли в противном. Но неужели ж разуверять? Во-первых, по всем вероятностям, французы не подпишутся на «Время», хотя бы нашим сотрудником был сам Цицерон, которого, впрочем, мы бы, может быть, и не взяли в сотрудники. Следственно, не прочтут нашего ответа; остальные немцы и подавно. Во-вторых, надо признаться, в них действительно есть некоторая неспособность нас понять. Они и друг друга-то не совсем хорошо понимают.

Англичанин до сих пор еще не в состоянии допустить разумности существования француза; француз платит ему совершенно тою же монетою, даже с процентами, несмотря ни на какие союзы, ententes cordiales[4] и проч., и проч. А между тем и тот и другой — европейцы, настоящие, главные европейцы, представители европейцев. Где ж было им разгадать нас, русских, когда мы и сами-то для себя загадка, по крайней мере постоянно задавали друг другу о себе загадки. Разве славянофилы не задавали загадок западникам, а западники славянофилам? У нас до сих пор любят ребусы. Читайте объявления об издании журналов, и вы в этом совершенно убедитесь. И как же бы, наконец, они нас постигли, когда одна из главнейших наших особенностей именно та, что мы не европейцы, а они и не могут мерить иначе как на свой аршин. Да главное еще то, что мы сами почти вплоть до сих пор постоянно и упорно рекомендовали им себя за европейцев. Что ж могли они разобрать в такой путанице, особенно глядя на нас? Виноваты ли они, что до сих пор у них недостает даже фактов, чтоб составить о нас беспристрастное мнение? Чем заявили мы себя особенным, оригинальным? Мы, напротив, даже как-то боялись сознаться в наших оригинальностях, прятали их не только перед ними, но даже перед собою; стыдились, что мы еще носим на себе хоть какой-нибудь свой отпечаток и никак не можем стать вполне европейцами, укоряли себя за это, а следственно, им же поддакивали, торопливо соглашались с ними и даже не пробовали их переуверять. Да и кого из русских они видели? по ком судили? Правда, они встречались со многими из наших, целых полтора века сряду. Вместе с прочими ездил к ним и господин Греч и писал оттуда парижские письма. Вот про господина Греча мы знаем, что он пытался было переубедить французов, разговаривал с Сент-Бёвом, с Виктором Гюго, что явствует из его собственных парижских писем. «Я напрямки сказал Сент-Бёву», — выражается он. «Я напрямки объявил Виктору Гюго». Дело, видите ли, в том, что Сент-Бёву или Виктору Гюго, не помним (надо бы справиться), г-н Греч сказал напрямки, что литература, проповедующая безнравственность и проч., и проч., ошибается и недостойна называться литературой. (Может быть, слова не совсем те, но смысл тот же самый. За это ручаемся.) Вероятно, Сент-Бёву надо было дожидаться лет пятьдесят г-на Греча, чтоб услышать от него подобную истину из прописей. То-то, должно быть, Сент-Бёв выпучил глаза! Впрочем, успокоимся: французы народ чрезвычайно вежливый, и мы знаем, что г-н Греч воротился из Парижа благополучно и невредимо. Притом же мы, может быть, и не ошибемся, если скажем, что по г-ну Гречу нельзя же было судить о всех русских. Но довольно о г-не Грече. Мы упомянули о нем только так. К делу! Ездили в Париж и другие, кроме г-на Греча.

Страница 2 из 112

Назад 1 2 3…112 Далее