Загрузка...
Психея — обложка книги
Дата написания1891-12-31
Язык книгиru
Язык оригинала0
Возрастное ограничение12+

Описание

Автор-скульптор, охваченный стремлением воспроизвести идеал Психеи, ведёт дневник, в котором описывает физическое истощение, ночные видения, творческие блоки и внутренний конфликт, возникающий из соприкосновения с идеалом красоты и собственным здоровьем.

Главный конфликт / проблема

Внутренний конфликт автора между стремлением к идеальному образу Психеи и физическим истощением/психологическим состоянием.

Ключевые идеи

  • Погружение художника в идеал красоты и его влияние на психическое состояние.
  • Символика Психеи как воплощения внутреннего стремления к совершенству.
  • Конфликт между творческим вдохновением и физическим истощением.

Вывод

Книга приводит к выводу, что поиск идеала может превратить художника в бессмертного творца, но и в жертву собственных телесных и психических ограничений.

Кому полезна

  • Художники, скульпторы, писатели
  • Студенты искусств
  • Психологи и специалисты, работающие с творческими людьми

Главные темы

  • Творческая одержимость и её последствия
  • Идеал красоты и поиск в искусстве
  • Психологическое состояние художника
  • Влияние физического истощения на творчество

Персонажи

  • Автор/скульптор — Молодой художник, одержимый созданием идеальной фигуры Психеи, страдающий от истощения и галлюцинаций.
  • Сливинский — Обсуждает с автором вопросы воли, дисциплины и роли женщины в искусстве.
  • Доктор — Предупреждает автора о возможном переутомлении нервной системы.

Цитаты

  • «Ведь все мои почтенные предки были страстными алкоголиками и безумцами. В эту тетрадь я буду записывать все свои мыслишки до тех пор, пока не замечу уже слишком явных несообразностей.»
  • «Я достиг того, что казалось до сих пор невозможным, я схватил это невозможное и заключил его в крепкие, осязаемые формы.»

Сводка по автору из Wikidata

1870–1938. Александр Иванович Куприн. русский писатель (1870—1938)

Читать онлайн

Страница 4 из 6

- Что у тебя за вид такой? - спросил Сливинский, не успев еще поздороваться и разглядывая самым бесцеремонным образом мою фигуру.

- То есть как это какой вид? Рога у меня, что ли, нa лбу выросли? - спросил я нарочно грубо, чтобы отвлечь его от этого щекотливого направления.

- Нет, не рога. Рога - это бы еще куда ни шло, а вот лицо у тебя как выжатый лимон стало, а под глазами синяки.

Я молчал.

- А знаешь, брат, что? - вдруг быстро и волнуясь спросил Сливинский, - тебе не приходит в голову, что ты скоро должен умереть?

- Перестань, пожалуйста.

- Ты не веришь? Но я в твоем лице ясно вижу черты особенной духовной красоты. Понимаешь? Я часто наблюдал, когда лежал в клинике: у нервных людей за несколько недель до смерти видно, как дух, освобождаясь, разрушает свою темницу. Впрочем, бросим об этом. Чем ты теперь занимаешься? Работаешь?

Ага! Мне приходится хитрить! Впрочем, я раньше знал, что так будет. И я отвечал так равнодушно, что даже сам себе удивился: ни один талантливый актер не овладел бы тоном так естественно:

- Вот лежу на диване, понемножку думаю о бессмертии, с хозяйкой по вечерам беседую; вообще провожу время занимательно и не без пользы.

Сливинский уперся в мое лицо своим тяжелым взглядом.

- Все это ты врешь, братец, - заключил он внезапно, - у тебя теперь внутреннее кипение идет. Ну, да ладно, на откровенность я не напрашиваюсь. Я к тебе вот зачем пришел: представь себе, спиритизм, если с ним поближе познакомиться, вовсе, оказывается, не такое шарлатанство, как о нем протрубили!..

И он со свойственным ему пылом и красноречием начал излагать свою невероятно смелую, но в то же время не лишенную остроумия теорию медиумизма.

Воспользовавшись его минутной остановкой, я спросил:

- А ты что же делал за это время? Что ты мне о себе ничего не расскажешь?

- Я палец о палец не ударил, - отвечал Сливинский, необыкновенно быстро оставив своих стучащих духов. - И знаешь почему? Во-первых, потому, что у меня оказывается призвание вовсе не к скульптуре, а к женщинам; любовь к женскому телу, должно быть, и заставила меня заниматься нашим искусством. А во-вторых, и это я уже говорю совершенно серьезно, наше с тобой искусство - страшно бедное искусство: оно холодно, как мрамор, с которым ему приходится иметь дело, и так же чисто. Может быть, я и ошибаюсь, но, по-моему, скульптор, которому предстоит создать что-нибудь бессмертное, должен быть таким отшельником и психопатом, как ты...

Удивительная странность: этот человек всегда высказывает то, о чем я думаю, но не решаюсь выразить словами, недаром же я его называю своей совестью. Интересно только, какими различными путями приходим мы к одним и тем же выводам.

- Знаешь ли, - продолжал между тем Сливинский, и я сразу, по нежным тонам, зазвучавшим в его голосе, узнал, что он заговорит о своем любимом предмете, - из меня, пожалуй, мог бы выйти какой-нибудь прок раньше, но теперь я так опустился нравственно, что погиб для искусства. Меня не удовлетворяет эта строгая чистота линий, этот безжизненный гипс. Живописцем я еще мог бы, пожалуй, сделаться, но потому, что у живописца в распоряжении краски, цвета, оттенки. Живопись чувственнее. Но я не хочу приписываться ни к какому цеху. Молодость дается человеку один только раз и уж, конечно, не для того, чтобы погубить ее, погрузившись, как это сделал ты, с ногами и руками в одно искусство. А смешивать два эти ремесла есть тьма охотников - я не из их числа. Я не знаю, что с собой самим делать, но зато наслаждаюсь мудро всеми дарами, которые доставляет человеку благая природа и его изощренный ум, причем на первом плане, конечно, ставлю женщин и женщин.

- И ты думаешь, тебе это "ремесло" не надоест?

- Никогда! Видишь ли, голубчик, я принадлежу к числу тех избранников, которые развили в себе такую тонкую и чуткую восприимчивость, что наслаждаются больше деталями, аксессуарами, так сказать, любви, чем самой любовью в грубом смысле. А так как эти аксессуары так же бесконечно разнообразны, как разнообразны характеры человеческие, то, следовательно, для меня будет всегда существовать прелесть новизны. Эх! Жаль, что ты выродок какой-то и не сможешь понять меня. Знаешь ли ты, например, сколько тайной неуловимой прелести заключает в себе постепенное сближение с женщиной: эти робкие намеки в то время, когда глаза сказали все, эти ссоры и подавляемые вспышки ревности, это первоначальное замешательство... Да ты, впрочем, ничего не понимаешь.

- Отлично понимаю, что это только гастрономический разврат! - перебил я с неудовольствием.

Сливинский поглядел на меня с удивлением. Он как будто не считал меня возможным на такое возражение.

- Может быть, ты и прав, - протянул он задумчиво, но тотчас же снова весь оживился. - Да! Но сколько в этом разврате борьбы, сколько раз приходится напрягать все способности ума, всю силу воли! Послушай! Ты знаешь, до чего может дойти воля человека? Думал ты об том когда-нибудь?

На этот раз я заметил, что Сливинский с интересом ожидает моего ответа.

- Я не ручаюсь, вполне ли я понял твой вопрос, - отвечал я, - но если ты, так же как и я, под понятием о воле подразумеваешь всякое хотение жизни, то ведь тебе должно быть известно, что я всегда ставил человеку в заслугу возможно большее отрицание этой самой воли.

- Ах, оставь ты в покое прах своего Шопенгауэра! - досадливо воскликнул Сливинский. - Я тебя спрашиваю про волю в житейском смысле, то есть в смысле силы самых прозаических желаний. По-моему, эту силу желания каждый человек, даже и мы с тобой, можем довести до таких гигантских размеров, что для нас в мире ничего не будет невозможного!

Оказывается, по мнению Сливинского, волю можно развить путем постоянной упорной гимнастики, состоящей в том, что ежеминутно делать все противно своему желанию. Если мне есть в данную минуту хочется - я должен терпеть до крайности, хочется лежать - должен ходить, люблю спать на мягком - Должен приучить себя спать на камнях и т. д. Затем, когда человек совершенно подчинит себе таким порядком свою волю, то все окружающие его, не только люди, но даже и животные, невольно и незаметно начнут подчиняться силе его желаний. Тогда для человека нет ничего невозможного, кроме препятствий, представляемых временем.

- Понимаешь ли, - горячился Сливинский, - что, настойчиво и неутомимо преследуя одну идею, я могу не только папой римским или китайским императором сделаться, но даже величайшим гением или ученым. Слыхал ли ты о том, как один негр, безграмотный раб, довел свою память до такой остроты путем упражнения, что мог повторить наизусть около пятисот продиктованных ему восьмизначных цифр? Да это что еще! Я тебе приведу лучшие примеры. Ты думаешь, почему Наполеон из простого поручика сделался величайшим в истории императором? Ты думаешь - одно счастье? Да, конечно, отчасти и счастье, потому что с его предприятиями нередко совпадали благоприятные комбинации случайностей, но главным образом - сила желания. Там, где мы с тобой десятки тысяч раз упустим из рук наш случай, человек, твердо решившийся, воспользуется им, не останавливаясь ни перед риском, ни перед святостью традиций, ни перед сотнями кровавых жертв! Сила желания и уверенность! Это - всё, это - знаменитый Архимедов рычаг. В Священном писании сказано, что имеющий веру в горчичное зерно может сдвинуть с места гору. И это доступно всякому необыкновенно напряженному желанию. Исцеляют же факиры больных и воскрешают покойников!..

Страница 4 из 6

Вам также может понравиться

Страница 1 из 172

Назад12172Далее