Загрузка...
Мысль — обложка книги
Дата написания1901-12-31
Язык книгиru
СерияБиблиотека всемирной литературы
Возрастное ограничение12+

Описание

Книга повествует о докторе Антоне Игнатьевиче Керженцева, находящемся под наблюдением в психиатрической больнице, который планирует и совершает убийство своего бывшего товарища Алексея Константиновича Савелова, используя психическое расстройство как прикрытие. В процессе он сталкивается с внутренним конфликтом между рациональностью и насилием, а также с судебной и психиатрической системой, пытаясь доказать свою невиновность и сохранить свободу.

Главный конфликт / проблема

Конфликт между рациональным умом и импульсивным насилием, а также борьба за признание психического состояния.

Ключевые идеи

  • Мотивация убийства как реакция на ревность и чувство несправедливости
  • Планирование убийства через имитацию психического расстройства
  • Отсутствие угрызений совести и уверенность в собственной правоте
  • Театральность и манипуляция как способ контроля над окружающими
  • Внутренний конфликт и поиск идентичности в условиях психического расстройства
  • Психическое расстройство как инструмент для планирования и совершения убийства.
  • Сила мысли и её влияние на восприятие реальности и самосознание.
  • Переход от контроля к безумию и осознание собственной бессилия.
  • Наследственность и детские припадки как индикаторы психической болезни
  • Сомнение в собственном разуме и попытка доказать свою невиновность
  • План убийства Савелова как проявление безумия и хладнокровия
  • Обращение к экспертам за признанием и страх перед психиатрической больницей

Вывод

Книга приводит к выводу о том, что безумие может быть использовано как инструмент для манипуляции и что психиатрическая диагностика может стать как защитой, так и инструментом для преступника.

Кому полезна

  • Психологи
  • Криминологи
  • Юристы
  • Студенты психиатрии
  • Читатели, интересующиеся психологией преступлений

Главные темы

  • Психология преступника
  • Манипуляции и контроль
  • Психиатрическая диагностика
  • Внутренний конфликт и безумие

Персонажи

  • Антон Игнатьевич Керженцев — Медицинский специалист, психически нестабильный, планирует и совершает убийство Савелова, демонстрируя холодный расчёт и отсутствие угрызений совести. Использует психические эпизоды как средство контроля, сомневается в своей безумности, обращается к экспертам, стремится доказать невиновность, манипулирует и планирует убийство, чтобы избежать наказания.
  • Татьяна Николаевна — Женщина, чья любовь к Савелову и счастье в браке становятся причиной мести Керженцева. Незаметно присутствует в жизни героя, её отсутствие на вечере подчёркивает страх Антона. Её смеховое поведение обидело его и стало одним из мотивов убийства.
  • Маша — Молодая женщина, обсуждающая с Антоном молитвы, демонстрирует странную эмоциональную реакцию. Керженцев видит её как символ безмятежности и спокойствия, использует образ для оправдания сомнений и внутреннего конфликта.
  • Алексей Константинович Савелов — Бывший товарищ по гимназии и университету, известный своей мягкой натурой и литературными попытками. Его смерть становится целью Керженцева.
  • Павел Петрович Поспелов — Жирный человек, ставший целью разрушительных действий Антона во время маниакального приступа.
  • Марья Васильевна — Служанка, случайно замечающая мысли Антона и становящаяся частью его ночной паники.
  • Эксперты — Группа ученых, оценивающих психическое состояние Керженцева, разделившихся мнениями.

Цитаты

  • «Я скрывал истину, но теперь обстоятельства вынуждают меня открыть её…»
  • «Не убил бы я Алексея и в том случае, если бы критика была права и он действительно был бы таким крупным литературным дарованием.
  • Теперь вы понимаете, что это за страшный припадок случился со мною на вечере у Каргановых.
  • Сейчас фельдшер Петров отказался дать мне Chloralamid’y в той дозе, в какой я требую.
  • В ней божественность, в ней залог бессмертия и могучая сила, не знающая преград.
  • Доктор Керженцев думал, что он притворяется сумасшедшим, а он действительно сумасшедший.
  • Я – сумасшедший.
  • Ничего.

Сводка по автору из Wikidata

1871–1919. 列昂尼德·尼古拉耶维奇·安德列耶夫. российский прозаик, драматург, публицист (1871—1919)

Читать онлайн

Страница 3 из 13

Лист второй

Моя задача была такова. Нужно, чтобы я убил Алексея; нужно, чтобы Татьяна Николаевна видела, что это именно я убил ее мужа, и чтобы вместе с тем законная кара не коснулась меня. Не говоря уже о том, что наказание дало бы Татьяне Николаевне лишний повод посмеяться, я вообще совершенно не хотел каторги. Я очень люблю жизнь.

Я люблю, когда в тонком стакане играет золотистое вино; я люблю, усталый, протянуться в чистой постели; мне нравится весной дышать чистым воздухом, видеть красивый закат, читать интересные и умные книги. Я люблю себя, силу своих мышц, силу своей мысли, ясной и точной. Я люблю то, что я одинок и ни один любопытный взгляд не проник в глубину моей души с ее темными провалами и безднами, на краю которых кружится голова. Никогда я не понимал и не знал, что люди называют скукою жизни. Жизнь интересна, и я люблю ее за ту великую тайну, что в ней заключена, я люблю ее даже за ее жестокости, за свирепую мстительность и сатанински веселую игру людьми и событиями.

Я был единственный человек, которого я уважал, – как же мог я рисковать отправить этого человека в каторгу, где его лишат возможности вести необходимое ему разнообразное, полное и глубокое существование!.. Да и с вашей точки зрения я был прав, желая уклониться от каторги. Я очень удачно врачую; не нуждаясь в средствах, я лечу много бедняков. Я полезен. Наверное, полезнее, чем убитый Савелов.

И безнаказанности можно было добиться легко. Существуют тысячи способов незаметно убить человека, и мне, как врачу, было особенно легко прибегнуть к одному из них. И среди придуманных мною и отброшенных планов долгое время занимал меня такой: привить Алексею неизлечимую и отвратительную болезнь. Но неудобства этого плана были очевидны: длительные страдания для самого объекта, нечто некрасивое во всем этом, глубокое и как-то слишком уж… неумное; и наконец, и в болезни мужа Татьяна Николаевна нашла бы для себя радость. Особенно осложнялась моя задача обязательным требованием, чтобы Татьяна Николаевна знала руку, поразившую ее мужа. Но только трусы боятся препятствий; таких, как я, они привлекают.

Случайность, этот великий союзник умных, пришла мне на помощь. И я позволю себе обратить особенное внимание, гг. эксперты, на эту подробность: именно случайность, то есть нечто внешнее, не зависящее от меня, послужило основой и поводом для дальнейшего. В одной газете я нашел заметку про кассира, не то приказчика (вырезка из газеты, вероятно, осталась у меня дома или находится у следователя), который симулировал припадок падучей и якобы во время него потерял деньги, а в действительности, конечно, украл. Приказчик оказался трусом и сознался, указав даже место украденных денег, но самая мысль была недурна и осуществима. Симулировать сумасшествие, убить Алексея в состоянии якобы умоисступления и потом «выздороветь» – вот план, создавшийся у меня в одну минуту, но потребовавший много времени и труда, чтобы принять вполне определенную конкретную форму. С психиатрией я в то время был знаком поверхностно, как всякий врач-неспециалист, и около года ушло у меня на чтение всякого рода источников и размышление. К концу этого времени я убедился, что план мой вполне осуществим.

Первое, на что должны будут устремить внимание эксперты, это наследственные влияния, – и моя наследственность, к великой моей радости, оказалась вполне подходящей. Отец был алкоголиком; один дядя, его брат, кончил свою жизнь в больнице для умалишенных, и, наконец, единственная сестра моя, Анна, уже умершая, страдала эпилепсией. Правда, что со стороны матери у нас в роду все были здоровяки, но ведь достаточно одной капли яда безумия, чтобы отравить целый ряд поколений. По своему мощному здоровью я пошел в род матери, но кое-какие безобидные странности у меня существовали и могли сослужить мне службу. Моя относительная нелюдимость, которая есть просто признак здорового ума, предпочитающего проводить время наедине с самим собою и книгами, чем тратить его на праздную и пустую болтовню, могла сойти за болезненную мизантропию; холодность темперамента, не ищущего грубых чувственных наслаждений, – за выражение дегенерации. Самое упорство в достижении раз поставленных целей – а примеров ему можно найти немало в моей богатой жизни – на языке господ экспертов получило бы страшное название мономании, господства навязчивых идей.

Почва для симуляции была, таким образом, необыкновенно благоприятна: статика безумия была налицо, дело оставалось за динамикой. По ненамеренной подмалевке природы нужно было провести два-три удачных штриха, и картина сумасшествия готова. И я очень ясно представил себе, как это будет, не программными мыслями, а живыми образами: хоть я и не пишу плохих рассказов, но я далеко не лишен художественного чутья и фантазии.

Я увидел, что провести свою роль я буду в состоянии. Наклонность к притворству всегда лежала в моем характере и была одною из форм, в которых стремился я к внутренней свободе. Еще в гимназии я часто симулировал дружбу: ходил по коридору обнявшись, как это делают настоящие друзья, искусно подделывал дружески-откровенную речь и незаметно выпытывал. А когда разнеженный приятель выкладывал всего себя, я отбрасывал от себя его душонку и уходил прочь с гордым сознанием своей силы и внутренней свободы. Тем же двойственником оставался я и дома, среди родных; как в староверческом доме существует особая посуда для чужих, так и у меня было все особое для людей: особая улыбка, особые разговоры и откровенность. Я видел, что люди делают много глупого, вредного для себя и ненужного, и мне казалось, что если я стану говорить правду о себе, то я стану, как и все, и это глупое и ненужное овладеет мною.

Мне всегда нравилось быть почтительным с теми, кого я презирал, и целовать людей, которых я ненавидел, что делало меня свободным и господином над другими. Зато никогда не знал я лжи перед самим собою – этой наиболее распространенной и самой низкой формы порабощения человека жизнью. И чем больше я лгал людям, тем беспощадно-правдивее становился перед самим собой – достоинство, которым немногие могут похвалиться.

Вообще, мне думается, во мне скрывался недюжинный актер, способный сочетать естественность игры, доходившую временами до полного слияния с олицетворяемым лицом, с неослабевающим холодным контролем разума. Даже при обыкновенном книжном чтении я целиком входил в психику изображаемого лица и – поверите ли? – уже взрослый, горькими слезами плакал над «Хижиной дяди Тома». Какое это дивное свойство гибкого, изощренного культурою ума перевоплощаться! Живешь словно тысячью жизней, то опускаешься в адскую тьму, то поднимаешься на горние светлые высоты, одним взором окидываешь бесконечный мир. Если человеку суждено стать богом, то престолом его будет книга…

Страница 3 из 13

Вам также может понравиться

Страница 1 из 102

Назад12102Далее