Читать бесплатно онлайн

Путевые картины

Автор Генрих Гейне

personВсе книги автора

Удобнее читать в приложении

Читать в Telegram Читать в MAX Читать в VK Читать в WEB

menu_bookЧитать здесь

Язык книгиru

Возрастное ограничение0+

Жанры

классическая проза историческая литература публицистика

Темы

путешествиеГеттингенаИталиядневникпоэзияфилософияисторияпублицистикатворчествоГейне

Описание

Путешествие автора по разным землям сопровождается наблюдениями, философскими размышлениями и критикой культурных и религиозных институтов, раскрывая истину о жизни, духовности и влиянии искусства.

Главный конфликт / проблема

Как путешествия и наблюдения раскрывают истину о жизни, культуре и духовности

Ключевые идеи

Путешествие как поиск истины и вдохновение
Сочетание лирики и публицистики в описании места
Философские размышления о жизни и смерти
Важность наблюдения за людьми и природой
Бедность и рыболовство островитян, их привязанность к дому и к морю.
Критика церковной власти как ограничивающей свободу духа.
Влияние чужих культур и моральные изменения среди островитян.
Мифы о ведьмах и защитных духах, влияющие на морскую жизнь.
Роль исторических личностей в формировании культурного сознания.
Ирония как способ превратить глупость в мудрость, изобретённая берлинцами.
Путешествие как способ открыть новые культуры и внутренние изменения.
«Новые Афины» как символ стремления к культурному и интеллектуальному росту.

Вывод

Книга приводит к пониманию, что путешествия, наблюдения и критика помогают искать истину и свободу духа

Кому полезна

любители путешествий
философы
историки
критики религии

Главные темы

путешествия и наблюдения
критика религиозных институтов и культурных различий
влияние культуры и политики

Персонажи

Гейне Генрих — Путешественник и поэт, описывающий впечатления от Геттингена, Северного моря, Берлина и Италии. Он размышляет о жизни, поэзии, иронии, духовности, свободе и культурных различиях, ищет вдохновение в путешествиях и в музыке.
Шефер — Встречается с нарраторами на пути, обсуждает студенческие жизни.
Дорис — Сопровождает Шефера, участвует в разговоре о студенческой жизни.
Подмастерье — Рассказывает нарратора о герцоге и путешествиях.
Островитяне — Бедные рыбаки, чьи семьи часто теряют мужчин на море, но сохраняют сильную связь с домом и традициями.
Берлинский филестер — Он считает, что в Берлине есть только остроумие и ирония, но нет аттической соли.
Наннерль — Считает иронию сортом пива, но её убеждают.
Rossini — Представлен как символ итальянской музыкальной свободы и юмора.
Маленькая арфистка — Встречается с нарраторам во время путешествия, символизирует простоту и красоту итальянской музыки.
Монах — Живёт в простых условиях, носит грубую рясу и рваные сандалии, получает хлеб и солому для сна.
Уолтер Скотт — Шотландский писатель, который под давлением комитета «Констэбль» написал биографию Наполеона, пытаясь оправдать действия английского правительства.
Наполеон Бонапарт — Французский император, чья жизнь и смерть стали предметом биографии Скотта.

Цитаты

Постоянна только переменчивость; устойчива только смерть.
Я хочу подняться в горы, где живут простые люди, где свободно ветер веет и легко усталой груди.
«Я люблю море как свою душу.»
«Мореплавание представляет для этих людей большой соблазн.»
«Ирония — не пиво, а изобретение берлинцев, умнейших людей на свете…»
«Путешествие от Мюнхена через Тироль к Италии стало для меня новой весной в душе»
«Это был тот подлинный стиль Rossini, который с особой прелестью нашел свое выражение в «Севильском цирюльнике».'
«Надо иметь перед глазами самый народ, его небо, его характер, выражения лиц, его страдания и радости, всю его историю, от Ромула до позднейшего времени, когда оно пало при Ромуле-Августуле II».
«Против этого человека я не стану писать, — сказал я себе; — когда опять дома, в Германии, в своем кресле, у потрескивающей печи, за чашкой вкусного чая, в довольстве и тепле, я буду обличать католических попов, то против этого человека я не стану писать»
«Католический поп шествует так, как будто небо — его полная собственность, протестантский же ходит, словно небо он взял в аренду»

Сводка по автору из Wikidata

1797–1856. Heinrich Heine. немецкий поэт и писатель

Читать онлайн

Страница 4 из 163

Горы стали еще круче, еловый лес колыхался внизу, как зеленое море, а вверху, по голубому небу, плыли белые облака. Дикий облик местности как бы умерялся ее однообразием и простотою. Природа, подобно истинному поэту, не любит резких переходов. Облака при всей кажущейся причудливости сохраняют белый или все же гармонирующий с голубым небом и зеленою землею оттенок, так что все краски местности сливаются друг с другом, как тихая музыка, и созерцание природы действует всегда умиротворяюще и успокаивающе. Блаженной памяти Гофман* изобразил бы облака пестрыми. Подобно великому поэту, природа также обладает способностью с наименьшими средствами достигать наибольших результатов. В ее распоряжении только солнце, деревья, цветы, вода и любовь. Правда, если этой любви нет в сердце у созерцателя, то все в целом должно представиться ему довольно жалким; в таком случае солнце, оказывается, содержит столько-то миль в диаметре, деревья пригодны для отопления, цветы классифицируются по тычинкам, а вода — мокрая.

Маленький мальчик, собиравший в лесу хворост для своего больного дяди, указал мне на деревню Дербах, низенькие хижины которой с серыми крышами растянулись по долине на расстоянии получаса ходьбы. «Там, — сказал он, — живут зобатые дураки и белые негры», — последним именем народ окрестил альбиносов. Мальчик был в особенно добром согласии с деревьями, он приветствовал их как хороших знакомых, и они, казалось, шелестом отвечали на его приветствия. Он насвистывал, как чижик, со всех сторон ему отвечали свистом другие птицы, и, прежде чем я мог заметить, он ускакал босыми ножонками со своей вязанкой хвороста в лесную чащу. «Дети, — подумал я, — моложе нас, помнят еще, как сами они тоже были когда-то деревьями и птичками, и потому способны еще понимать их; а наш брат уже слишком для этого стар, голова у нас чересчур перегружена заботами, юриспруденцией и скверными стихами». При вступлении моем в Клаусталь в памяти моей живо возникло то время, когда все было иначе. В этот милый горный городок, которого и не видать, пока не приблизишься к нему вплотную, я вошел как раз, когда колокол пробил двенадцать и дети весело выбежали из школы. Славные ребята, почти все краснощекие, голубоглазые, с льняными волосами, прыгали и ликовали; они пробудили во мне болезненно радостное воспоминание о той поре, когда я, таким же маленьким мальчиком, не смел до полудня подняться с деревянной скамьи затхлой католической монастырской школы в Дюссельдорфе и должен был немало терпеть латыни, побоев и географии, а потом так же неистово ликовал и веселился, едва только старый францисканский колокол бил, наконец, двенадцать. Мальчики узнали по моей сумке, что я нездешний, и гостеприимно меня приветствовали… Один рассказал мне, что у них только что был урок закона божия, и показал Королевский ганноверский катехизис, по которому их спрашивают о христианской вере. Книжка оказалась прескверно напечатанной, и я боюсь, что уже поэтому догматы веры должны производить на детские умы впечатление чего-то уныло-клякспапирного; мне также страшно не понравилось, что таблица умножения*, значительно расходящаяся, я полагаю, с учением о св. Троице[7], напечатана в самом катехизисе, на последней странице, благодаря чему дети уже в юном возрасте могут впасть в греховные сомнения. В Пруссии мы на этот счет много умнее, и, при свойственном нам усердии к обращению на путь истины тех людей, что так сильны в арифметике, остерегаемся печатать таблицу умножения в конце катехизиса.

Я пообедал в Клаустале в гостинице «Корона». Мне подали по-весеннему зеленый суп с петрушкой, фиалково-синюю капусту, жареную телятину, величиною с Чимборасо в миниатюре, а также особого рода копченых сельдей, называемых бюкингами, по имени изобретателя их, Вильгельма Бюкинга, умершего в 1447 году и пользовавшегося благодаря своему изобретению таким уважением Карла V, что последний anno[8] 1556 ездил из Миддельбурга в Бивлид, в Зеландию, с единственною целью взглянуть на могилу этого великого человека. Как великолепно такое блюдо, когда ешь его, обладая притом соответствующими историческими сведениями! Но кофе был испорчен для меня: какой-то молодой человек подсел ко мне со своими рассуждениями и болтал так ужасно, что молоко на столе скисло. Это был молодой купчик о двадцати пяти пестрых жилетах, с таким же количеством золотых печаток, перстней, булавок и т. д. Он походил на обезьяну, которая надела красную куртку и уверяет самое себя: костюм делает человека. Он знал на память множество шарад, также и анекдотов, которые и рассказывал всегда совершенно некстати. Он спросил меня, что нового в Геттингене, и я рассказал ему, что там перед отъездом моим появился декрет академического сената, запрещающий, под угрозою штрафа в три талера, обрезать собакам хвосты, ибо в летнее время, когда бешеные собаки бегают, поджав хвосты между ног, их можно по этому признаку отличить от небешеных, что было бы невыполнимо в случае, если бы у них вовсе не было хвостов. Пообедав, я собрался в путь, намереваясь посетить рудники, сереброплавильни и монетный двор.

В сереброплавильнях я, как это часто бывало со мной в жизни, упустил блеск серебра. На монетном дворе дело пошло лучше, и мне привелось увидеть, как делаются деньги. Правда, дальше этого мне никогда не удавалось пойти. На мою долю неизменно выпадала в таких случаях роль наблюдателя, и думаю, если бы талеры начали падать с неба, я бы получил лишь пробоины в голове, в то время как сыны Израиля с радостью душевной стали бы собирать серебряную манну. С комически смешанным чувством почтения и умиления я рассматривал новорожденные блестящие талеры, взял в руки один, только что вышедший из-под чекана, и произнес: «Юный талер! Какие судьбы тебя ожидают! Сколько добра и зла сотворишь ты! Как будешь ты защищать порок и пятнать добродетель, как будут любить тебя и затем проклинать! Каким помощником будешь ты в праздности, сводничестве, лжи и убийстве! Как неустанно будешь ты ходить по рукам, чистым и грязным, на протяжении столетий, пока, наконец, отягченный преступлениями и усталый от грехов, не успокоишься, вместе с присными, в лоне Авраама, который расплавит тебя, очистит и преобразит для новой и лучшей жизни!»

Два главных клаустальских рудника — «Доротея» и «Каролина» — показались мне при осмотре столь интересными, что я должен рассказать о них подробно.

Страница 4 из 163

Назад 1…3 4 5…163 Далее