Читать бесплатно онлайн

Путевые картины

Автор Генрих Гейне

personВсе книги автора

Удобнее читать в приложении

Читать в Telegram Читать в MAX Читать в VK Читать в WEB

menu_bookЧитать здесь

Язык книгиru

Возрастное ограничение0+

Жанры

классическая проза историческая литература публицистика

Темы

путешествиеГеттингенаИталиядневникпоэзияфилософияисторияпублицистикатворчествоГейне

Описание

Путешествие автора по разным землям сопровождается наблюдениями, философскими размышлениями и критикой культурных и религиозных институтов, раскрывая истину о жизни, духовности и влиянии искусства.

Главный конфликт / проблема

Как путешествия и наблюдения раскрывают истину о жизни, культуре и духовности

Ключевые идеи

Путешествие как поиск истины и вдохновение
Сочетание лирики и публицистики в описании места
Философские размышления о жизни и смерти
Важность наблюдения за людьми и природой
Бедность и рыболовство островитян, их привязанность к дому и к морю.
Критика церковной власти как ограничивающей свободу духа.
Влияние чужих культур и моральные изменения среди островитян.
Мифы о ведьмах и защитных духах, влияющие на морскую жизнь.
Роль исторических личностей в формировании культурного сознания.
Ирония как способ превратить глупость в мудрость, изобретённая берлинцами.
Путешествие как способ открыть новые культуры и внутренние изменения.
«Новые Афины» как символ стремления к культурному и интеллектуальному росту.

Вывод

Книга приводит к пониманию, что путешествия, наблюдения и критика помогают искать истину и свободу духа

Кому полезна

любители путешествий
философы
историки
критики религии

Главные темы

путешествия и наблюдения
критика религиозных институтов и культурных различий
влияние культуры и политики

Персонажи

Гейне Генрих — Путешественник и поэт, описывающий впечатления от Геттингена, Северного моря, Берлина и Италии. Он размышляет о жизни, поэзии, иронии, духовности, свободе и культурных различиях, ищет вдохновение в путешествиях и в музыке.
Шефер — Встречается с нарраторами на пути, обсуждает студенческие жизни.
Дорис — Сопровождает Шефера, участвует в разговоре о студенческой жизни.
Подмастерье — Рассказывает нарратора о герцоге и путешествиях.
Островитяне — Бедные рыбаки, чьи семьи часто теряют мужчин на море, но сохраняют сильную связь с домом и традициями.
Берлинский филестер — Он считает, что в Берлине есть только остроумие и ирония, но нет аттической соли.
Наннерль — Считает иронию сортом пива, но её убеждают.
Rossini — Представлен как символ итальянской музыкальной свободы и юмора.
Маленькая арфистка — Встречается с нарраторам во время путешествия, символизирует простоту и красоту итальянской музыки.
Монах — Живёт в простых условиях, носит грубую рясу и рваные сандалии, получает хлеб и солому для сна.
Уолтер Скотт — Шотландский писатель, который под давлением комитета «Констэбль» написал биографию Наполеона, пытаясь оправдать действия английского правительства.
Наполеон Бонапарт — Французский император, чья жизнь и смерть стали предметом биографии Скотта.

Цитаты

Постоянна только переменчивость; устойчива только смерть.
Я хочу подняться в горы, где живут простые люди, где свободно ветер веет и легко усталой груди.
«Я люблю море как свою душу.»
«Мореплавание представляет для этих людей большой соблазн.»
«Ирония — не пиво, а изобретение берлинцев, умнейших людей на свете…»
«Путешествие от Мюнхена через Тироль к Италии стало для меня новой весной в душе»
«Это был тот подлинный стиль Rossini, который с особой прелестью нашел свое выражение в «Севильском цирюльнике».'
«Надо иметь перед глазами самый народ, его небо, его характер, выражения лиц, его страдания и радости, всю его историю, от Ромула до позднейшего времени, когда оно пало при Ромуле-Августуле II».
«Против этого человека я не стану писать, — сказал я себе; — когда опять дома, в Германии, в своем кресле, у потрескивающей печи, за чашкой вкусного чая, в довольстве и тепле, я буду обличать католических попов, то против этого человека я не стану писать»
«Католический поп шествует так, как будто небо — его полная собственность, протестантский же ходит, словно небо он взял в аренду»

Сводка по автору из Wikidata

1797–1856. Heinrich Heine. немецкий поэт и писатель

Читать онлайн

Страница 3 из 163

Была черная ночь, когда я добрался до Остероде. Аппетита я не чувствовал и сейчас же улегся в постель. Устал я, как собака, и спал, как бог. Мне приснилось, что я вернулся в Геттинген, в тамошнюю библиотеку. Стою я в юридическом зале, в углу, перелистывая старые диссертации, и углубился в чтение, как вдруг заметил, к своему удивлению, что наступила ночь и свешивающиеся с потолка хрустальные люстры осветили зал. Часы на ближней церкви только что пробили двенадцать, и тут медленно отворилась дверь и вошла гигантского роста горделивая женщина, в почтительном сопровождении членов и ассистентов юридического факультета. Исполинская женщина, хотя и пожилая, хранила на лице своем черты строгой красоты, каждый взгляд ее обличал в ней дочь Титана, могущественную Фемиду*; меч и весы она небрежно держала в одной руке, в другой руке зажат был пергаментный свиток, и два молодых doctores juris[5] несли за ней шлейф серого потускневшего платья; справа суетливо прыгал тощий гофрат Рустикус*, Ликург Ганновера, и декламировал что-то из своего нового законопроекта; слева же галантно и в отличном расположении духа ковылял ее cavaliere servente[6], тайный советник юстиции Куяциус*, отпуская одну за другою юридические остроты, и сам до того искренно смеялся, что даже строгая богиня время от времени с улыбкою склонялась к нему, хлопала его по плечу пергаментным свитком и дружески шептала: «Ах ты, маленький повеса, срезающий деревья сверху вниз!» * Все остальные стали подходить ближе, и каждый изыскивал соответствующее замечание, улыбочку, вновь придуманную системочку, гипотезку или другое какое-нибудь порожденьице собственной головки. В открытые двери проникло еще много незнакомцев, державшихся наподобие других великих сочленов знаменитого ордена; по большей части угловатые, насторожившиеся господа, тотчас приступавшие, с полным самодовольством, к определениям, разграничениям и словопрениям по поводу отдельных пунктиков каждой главы Пандектов. Входили все новые и новые фигуры, старые законоведы в старомодных одеждах, в белых париках с косичками, с давно забытыми лицами, изумляясь тому, что на них, знаменитостей истекшего столетия, взирают без особого внимания; они, как и прочие, каждый на свой лад, присоединялись к общей болтовне, суете и крику, что окружали, все бессвязнее и все шумнее, точно морской прибой, высокую богиню, пока она не потеряла терпения и не воскликнула вдруг с ужасающей, титанической скорбью: «Молчите! Молчите! Я слышу голос дорогого мне Прометея! Злобной властью, безмолвным насилием прикован невинный мученик к скале истязаний*, и вся ваша болтовня и все ваши споры не прохладят его ран и не разобьют его цепей!» Так воскликнула богиня, и ручьи слез полились из ее глаз; все сборище взвыло, будто охваченное смертельным ужасом, затрещал потолок зала, книги попадали с полок, и напрасно старик Мюнхгаузен* вылез из рамы, чтобы водворить порядок, — кругом бесновались и топотали все яростней и шумней, и я бросился из этого сумасшедшего дома искать спасения в исторический зал, в то благое место, где стоят друг возле друга священные изображения Бельведерского Аполлона и Венеры Медицейской, и упал к ногам богини красоты; в созерцании ее я забыл о диком неистовстве, от которого я убежал, мои восхищенные глаза впивали гармонию и вечную прелесть ее благословенного тела, эллинское спокойствие охватило мою душу, и над головою моей, как благословение неба, зазвучала сладостная лира Феба-Аполлона.

Проснувшись, я долго еще слышал приветливый звон. Стада тянулись на пастбище — это звенели их колокольчики. Ласковое золотое солнце светило в окно и освещало картины на стенах моей комнаты. Это были изображения из эпохи освободительной войны, правдиво рассказывавшие о том, как все мы были героями; также — сцены казней из эпохи революции, Людовик XVI на гильотине и снятие других голов, глядя на которые нельзя не благодарить бога, что лежишь спокойно в постели, пьешь вкусный кофе и голова твоя пока что вполне комфортабельно покоится на плечах.

Выпив кофе, одевшись, прочитав надписи на стеклах окон и расплатившись в гостинице, я покинул Остероде.

В городе этом столько-то домов, столько-то жителей и в том числе столько-то душ, как подробно указывается в карманном «Путеводителе по Гарцу» Готшалька. Прежде чем свернуть на большую дорогу, я взобрался на развалины древнего замка Остероде. От него осталась лишь половина высокой, с массивными стенами, башни, словно разъеденной раком. Дорога в Клаусталь шла опять в гору; с одного из ближайших холмов я еще раз взглянул вниз, в долину, откуда Остероде со своими красными крышами представляется среди зеленых елей мшистой розой. Солнце придавало всему какой-то детски милый оттенок. Отсюда, с сохранившейся половины башни, видна ее внушительная задняя сторона.

Пройдя некоторое расстояние, я встретился со странствующим подмастерьем*, державшим путь из Брауншвейга и передавшим мне тамошний слух: молодой герцог, на пути в Святую землю, попался будто бы в плен к туркам и может быть освобожден лишь за большой выкуп. Поводом к этой легенде послужило, надо думать, далекое путешествие герцога. Народу все еще свойствен тот традиционно-сказочный склад мыслей, который так прелестно выражен в его «Герцоге Эрнсте»*. Сообщивший эту новость оказался портновским подмастерьем — миловидный молодой человечек, до того тощий, что лучи звезд могли пронизать его, как облачных духов Оссиана* — в общем, причудливая чисто народная смесь веселости с меланхолией. Это особенно сказалось в забавно трогательном тоне спетой им чудесной народной песенки: «Как на заборе жук сидел; зумм, зумм!» У нас, немцев, это прекрасно: нет сумасшедшего, которого не мог бы понять другой, еще более свихнувшийся. Только немец может вчувствоваться в эту песню — и притом до смерти хохотать и плакать. Тут я также заметил, как глубоко проникло в жизнь народа слово Гете. Мой тощий спутник время от времени напевал про себя: «Радость, страданье, и мыслям легко!» Такое извращение текста обычно у народа. Также спел он песенку, где «Лотта над Вертера гробом скорбит»*. Портной расплылся в сентиментальности при словах: «Одиноко плачу я у розы, где светил нам месяц в поздний час! У ручья мои блуждают грезы, что лелеял и покоил нас». Но вскоре проникся высокомерием и сообщил мне: «У нас в Касселе в ночлежке для подмастерьев есть пруссак, он сам сочиняет такие же стихи; приличного шва сделать не может: коли у него в кармане заведется грош, он сейчас же чувствует жажду на два гроша, а когда подвыпьет, небо ему кажется синим камзолом, и он начинает лить слезы, как дождевой желоб, и поет песни с двойной поэзией». Последнее выражение я попросил его объяснить, но портняжка, подпрыгивая на своих козлиных ножках, покрикивал только: «Двойная поэзия значит двойная поэзия!» Наконец я уяснил себе, что он разумеет стихи с двойными рифмами, именно — стансы. Между тем продолжительный путь и противный ветер очень утомили рыцаря иглы. Правда, время от времени он предпринимал торжественные попытки продолжить путь и похвалялся: «Вот теперь я оседлаю дорогу!», но вслед за тем начинал жаловаться, что натер пузыри на ногах и что мир чересчур обширен, и наконец, дойдя до дерева у дороги, тихо опустился, покачивая нежною головкою, как унылая овечка хвостиком, и, скорбно улыбаясь, произнес: «Ну вот, я, несчастная клячонка, опять без сил!»

Страница 3 из 163

Назад 1 2 3 4…163 Далее