– И закончить, и вставить в раму, мой мальчик, – ответил Тревор. – Кстати, поздравляю: ты, можно сказать, покорил старика натурщика. Я вынужден был во всех подробностях рассказать ему о тебе – и кто ты такой, и где живешь, и чему равен твой доход, и каковы твои перспективы…

– А это значит, мой дорогой Алан, – прервал его Хьюи, – что, когда я приду домой, он, скорее всего, будет поджидать меня у подъезда. Но я надеюсь, ты шутишь. Хотя, конечно, жаль старика. Мне бы очень хотелось хоть чем-то ему помочь. Это просто ужасно, что есть такие несчастные люди. У меня дoма горы старых вещей – так, может быть, он что-то подберет для себя, как ты думаешь, Алан? А то его лохмотья совсем разлезаются.

– Но он выглядит в них просто великолепно, – возразил Тревор. – Во фраке он не представлял бы для меня как художника ни малейшего интереса. То, что ты называешь лохмотьями, я называю романтическим убранством, а то, что для тебя нищенский вид, для меня живописный облик. Но я все равно скажу ему о твоем предложении.

– До чего же вы, художники, бессердечные люди, – серьезным тоном произнес Хьюи.

– Сердце художника – у него в голове, а не в груди, – ответил Тревор. – Да и, кроме того, мы, живописцы, должны изображать мир таким, каков он есть, а не стараться его переделывать. А## chacun son mйtier.[ 12] Ты лучше скажи мне, как там Лора. Старика она очень заинтересовала.

– Неужели ты рассказывал ему и о ней? – ужаснулся Хьюи.

– Разумеется. Теперь он знает и о непреклонном полковнике, и о его красавице дочери, и о десяти тысячах фунтов.

– То есть ты хочешь сказать, что посвятил его во все подробности моей личной жизни?! – воскликнул Хьюи, и лицо его покраснело от возмущения.

– Мой дорогой друг, – улыбнулся Тревор, – да будет тебе известно, что этот старый нищий, как ты его называешь, – один из самых богатых людей в Европе. Он мог бы хоть завтра купить весь Лондон и при этом не превысил бы кредит своего текущего счета в банке. У него в каждой столице по дому, он ест с золотой посуды и может при желании помешать России начать войну, если той вздумается вдруг воевать.

– Только не рассказывай мне сказки! – воскликнул Хьюи.

– Какие там сказки! – убеждал его Тревор. – Ведь старый натурщик, которого ты видел у меня сегодня, – это не кто иной, как барон Хаусберг. Он покупает все мои картины, и мы с ним большие друзья, а где-то с месяц назад он заказал мне портрет нищего, для которого захотел позировать сам. Que voulez-vous? La fantaisie d'un millionnaire![ 13] Должен признать, что он выглядел потрясающе в этом своем рубище, хотя вернее будет сказать – в моем рубище, ибо это один из старых костюмов, привезенных мной из Испании.

– Барон Хаусберг! – с ужасом вскричал Хьюи. – Бог ты мой! Я ведь подал ему милостыню – соверен!

И он опустился в кресло, всем своим видом выражая отчаяние.

– Ты дал ему соверен? – удивленно переспросил Тревор и разразился неудержимым хохотом. – Так знай, мой мальчик, тебе больше никогда не видать своего соверена. Son affaire c'est l'argent des autres.[ 14]

– Мог бы меня и предупредить, Алан, – с укоризной произнес Хьюи. – Неужели ты не понимаешь, что выставил меня совершеннейшим идиотом?

– Ну, начнем с того, Хьюи, – отвечал Тревор, – что мне и в голову не могло прийти, что ты начнешь раздавать столь щедрые милостыни. Я мог бы еще понять, если б ты решил подарить хорошенькой натурщице поцелуй, но чтобы дарить безобразному натурщику целый соверен – нет, этого я представить себе не мог! И потом нужно учесть, что меня сегодня ни для кого не было дома, и, когда ты неожиданно ворвался ко мне в мастерскую, я не знал, как мне быть – ведь Хаусбергу могло бы не понравиться, если бы я назвал его имя. Ты ведь сам понимаешь – барон, что называется, был не в полном параде.

– Каким же кретином он, должно быть, меня считает! – досадливо поморщился Хьюи.

– Напротив, – возразил Тревор. – Ты ему очень понравился, и весь остаток сеанса его не покидало хорошее настроение; он то и дело потирал свои старческие, сморщенные руки и тихонько посмеивался. Мне было невдомек, почему он вдруг заинтересовался тобой, и вот теперь я наконец понимаю. Он, должно быть, вложит твой соверен в какое-нибудь выгодное дельце и каждые полгода будет выплачивать тебе проценты. А за обедом сможет рассказывать своим гостям презабавную историю о том, как был принят за нищего.

– Ну почему мне так не везет?! – сокрушенно проговорил Хьюи. – Ладно, пойду-ка я лучше домой и лягу спать. Только прошу тебя, Алан, никому об этом ни слова. А то как я покажусь на людях?

– Не говори чепухи, Хьюи! Твой поступок лишь делает честь твоей щедрой, филантропической натуре. И не торопись уходить. Посиди, покури, и можешь сколько угодно говорить о своей Лоре.

Но Хьюи не дал себя уговорить и, выйдя из клуба, отправился пешком домой, оставив Алана Тревора в развеселом расположении духа.

На следующее утро, когда он сидел за завтраком, слуга подал ему визитную карточку, на которой было написано: «Мсье Густав Наден, de la part de[15] мсье барона Хаусберга».

«Должно быть, пришел выслушать мои извинения», – подумал Хьюи и велел слуге проводить посетителя наверх.

Вскоре в комнату вошел пожилой седоватый джентльмен в очках с золотой оправой и проговорил с легким французским акцентом:

– Имею ли я честь разговаривать с мсье Эрскином?

Хьюи встал и учтиво поклонился.

– Я пришел по поручению барона Хаусберга, – продолжал посетитель. – Барон.

– Прошу вас, сэр, – передайте барону мои искреннейшие извинения, – пробормотал запинаясь Хьюи.

– Барон, – слегка улыбнувшись, продолжал старый джентльмен, – попросил передать вам это письмо.

И он протянул Хьюи запечатанный конверт. На конверте было написано: «Свадебный подарок Хью Эрскину и Лоре Мертон от старого нищего», а внутрь конверта был вложен чек на десять тысяч фунтов стерлингов.

Шафером на их свадьбе был Алан Тревор; присутствовал и барон, который произнес за праздничным столом целую речь в честь жениха и невесты.

– Образцовый натурщик, – заметил Алан, – это величайшая редкость, но если он к тому же и образцовый миллионер – это уж совсем уникальный случай!

Страница 2 из 3

Назад 1 2 3 Далее