Путешествие в ночной повозке к Якутску приводит к встрече с черкесом, занимающимся нелегальным транспортом спиртного, и пассажиры решают участвовать в его схеме.

Главный конфликт / проблема

Нелегальная схема продажи спиртного и решение пассажиров участвовать в ней

Ключевые идеи

Сложности зимнего путешествия и конфликт между пассажирами
Встреча с черкесом как начало нелегальной схемы
Роль жандарма как авторитета и источник напряжения

Вывод

Книга показывает, как холодные условия и неожиданные встречи могут изменить планы и заставить людей принимать рискованные решения.

Кому полезна

Читатели, интересующиеся историческими приключениями, криминальными сюжетами, психологией персонажей

Главные темы

Нелегальный транспорт спиртного
Путешествие в суровых условиях

Персонажи

Черкес — Стройный, вооружённый, быстро устанавливает контакт с Чепурниковым.
Чепурников — Высокомерный, раздражённый, пытается контролировать повозку и Пушных.
Писарь — Рассказывает о черкесе и возможной выгоде.
Пушных — Спит в повозке, мешает Чепурникову, но в итоге остаётся в стороне.
Гаврилов — Обсуждает финансовые расчёты, сомневается в выгоде.
Нарратор — Неизвестный, описывающий события, часто выражает разочарование и сомнения.

Цитаты

"Только и есть у них: мычат, как коровы. У-у, падаль, прости господи, а не унтер, чтоб вас язвило!"
"Пожалуйте вашу подорожную, - обратился он к черкесу, стараясь своею развязностью покрыть неловкость."

Сводка по автору из Wikidata

1853–1921. Vladimir Korolenko. русский писатель, журналист, публицист, общественный деятель

Читать онлайн

Страница 3 из 5

- Чудак! Ведь уж мне тогда здесь не житье - неужто стану рисковать.

Я заснул. Мне казалось, что я забылся только на мгновение, но, очевидно, прошло довольно много времени. На станции было тихо, на столе стоял самовар и чайные приборы. Очевидно, мои спутники успели напиться чаю и улеглись спать. Свеча была погашена, и только железная печка освещала комнату вспышками пламени.

- Гаврилов! - послышался вдруг тихий оклик Чепурникова. - Не спите?

- Не сплю.

- А знаете, я ведь рассчитал.

- Ну?

- Тридцать две тысячи восемьсот сорок рублей пятьдесят копеек.

- Н-да, - сказал Гаврилов из своего угла, - капитал хороший. Только бы бог помог.

- Дай-то господи! Капитал отличный. Вот бы Марфа моя Степановна обрадовалась!

- Н-да. Возымели бы мы с тобой хорошую копеечку...

Сильным сопением Пушных напомнил собеседникам о своем существовании.

- Ишь, сопит свинья! - с презрением сказал Чепурников. - А ведь и ему придется дать.

И через полминуты он добавил с закипающею досадой:

- Спрашивается: с какой стати?

Опять тишина.

- Гаврилов, а Гаврилов!

- Что?

- А вы верно знаете, сколько с ним золота?

- Верно. По этому самому расчету они уж и раздуванили в тайге. Черкес с Мандрыковым за себя весь песок взяли!

- Гм... Жалко!

- Что тебе жалко?

- Маловато выходит.

- Что так?

- Да так, не хватает мне мало-мало по моим расчетам. Еще бы мне тысячки хоть три, я бы на Горе у вдовы у Мятусовой домик купил. Славный домик, с огородом и с мензелинчиком. А теперь придется у Степанова купить. Тоже домик ничего, а нет того виду... Тот на господскую ногу... Я ведь службу-то брошу...

- Бросишь?

- Ну ее! С капиталом какая надобность? Теперь я перед каждым офицером тянусь, а тогда он у меня, офицер, на чашку кофею будет зван. Так ай нет?

- Пустое! - сказал писарь решительно.

- Как пустое?

- Так, суета, честолюбие одно, - подтвердил Гаврилов философски. Думаешь, хорошо: станешь ты по этой причине форсить, нос кверху драть? Нет, брат, хорошего тут мало...

Я насторожил уши. Писарь говорил тихо, и голос у него мне показался чрезвычайно приятным. Я устал от холодного, угрюмого пути и от этих жестких, наивно-грабительских разговоров. Мне показалось, что я наконец услышу человеческое слово. Мне вспомнились большие глаза Гаврилова, и в их выражении теперь чудилась мне человеческая мечта о счастии...

- Вот ты как разговариваешь, - сказал несколько озадаченный Чепурников. - Ну, а ты что станешь делать?

- Я?.. Мне бы привел господь, я бы женился.

- А ты разве неженатый?

Гаврилов сделал на своей постели нетерпеливое движение.

- Ты знаешь ли, - спросил он резко, - почем в нашей стороне пул хлеба?

- Пожалуй, не рупь ли с полтиной...

- То-то. Так неужто же при наших достатках жениться?

- А ты бы другого места поискал.

- Бывал и в других местах. Не фартит. На приисках служил и спирт нашивал... Только и нажил что ломоту в ногах. Нет, по нашему месту надо совсем бессовестному человеку быть, тогда станешь богат...

- А невеста есть?

Гаврилов молчал. Слабый огонек его цигарки как-то задумчиво вспыхивал и угасал за перегородкой. Писарь курил и мечтал.

- Поглядываю тут на одну. Да что! Я беден, она и того беднее. Так и не говорил ей ни разу... Другое бы дело, кабы бог помог... Уехали бы мы с ней из этого гиблого места, зажили бы себе тихонько, свое бы дельце завели.

- Какое бы ты дело стал заводить?

- Я-то?

- Да.

Опять Гаврилов замолчал, как будто не решаясь посвятить Чепурникова во святая святых своих мечтаний.

- Кабак в своем месте открыл бы, - сказал он. - Чего лучше? Спокой!.. А народ у нас к вину наваженный...

III

Огонь в печке угасал. Как это часто случается после сильной усталости, я спал плохо. Забываясь вполовину, я терял минутами сознание времени, но вместе с тем ясно слышал порывы ветра, налетавшего с ленской стороны, слышал, как он шипит снаружи у стен и сыплет снегом в окна.

Вдруг с одним из этих порывов до меня долетел слабый звон колокольчика. Звук этот чуть коснулся слуха и тотчас же потонул в шипении метели. Но через минуту он повторился, опять исчез и потом зазвенел яснее, дольше, с короткими перерывами. Чуткий Гаврилов поднялся за перегородкой, зажег свечу и кинул несколько поленьев в печку.

- Ох-хо-хо! - зевнул он и перекрестил при этом рот. - Господи-владыко, царица моя небесная!.. Кого еще бог дает, уж не почтмейстер ли? Едет что-то шибко... Простого пассажира этак не повезут...

Дверь отворилась. Староста в дохе и теплой шапке появился на пороге с ручным фонарем.

- Проезжающий, Степан Гаврилович! Слышите, что ль?

- Слышу. Пожалуй, не почтмейстер ли из Киренска. Торопи ямщиков на всякий случай. Чтоб без задержки.

- Выкатили. Лошадей хомутают.

- Чтобы живо!

- Единым духом... - И голова старосты исчезла за дверью.

- А? Что тут такое? - встрепенулся вдруг Чепурников и сел на полу, тревожно бегая по комнате глазами.

- Ничего. Проезжающие.

- Черкес?

- Какой тебе черкес... Спи ложись.

Чепурников упал на подушку. Он спрашивал сквозь сон.

Стук копыт и звон колокольчика стихли у ворот.

Слышно было, как ямщики торопливо выпрягают лошадей, побрякивая снимаемым колокольчиком, и еще по временам доносился со двора чей-то резкий, повелительный голос.

Заслышав этот голос, Гаврилов вдруг насторожился и стоял несколько секунд удивленный и неподвижный, с полуоткрытою станционною книгой в руках. Вдруг на лестнице послышались шаги; Гаврилов вздрогнул.

Дверь отворилась, староста просунул голову и сказал:

- Черкес это приехал.

Писарь побледнел и как-то метнулся к Чепурникову, но тот уже вскочил как ужаленный, сел на стул и протирал глаза:

- А, что? Где черкес? Да вставайте же вы, лежебоки!..

Хотя он говорил во множественном числе, но восклицание относилось к одному Пушных, лежавшему на полу у его ног. Несмотря на вежливую форму обращения на "вы", он толкнул грузного унтер-офицера так сильно, что тот сразу обнаружил признаки жизни. Он замычал, встал на четвереньки и стал тихо подниматься, точно на спине его лежала громадная тяжесть. Писарь суетился, зажигал зачем-то стеариновую свечку на столике у зеркала. Чепурников шарил по стульям, разыскивал под платьем оружие... Вообще за минуту перед тем спавшая в безмолвии и темноте станционная комната теперь ожила и была полна движения.

А на все это движение смотрел с порога высокий стройный человек, в котором с первого взгляда можно было узнать так страстно ожидаемого и все же так неожиданно нагрянувшего черкеса.

Я видел, как он вошел. Едва только староста успел отойти от двери, как она опять отворилась, и черкес, беспечно держась за ручку, занес ногу на порог. Из темных сеней его фигура выступила с отчетливою резкостью. Это был старик лет пятидесяти пяти, с сухим и жестким лицом, гладко обритым. По лицу он напоминал скорее немца, но рыжая черкеска, подбитая мехом, и затем вся фигура с крутою грудью, тонким станом и упругими движениями обличали ссыльного горца. Он был перетянут тонким кожаным поясом, на котором спереди, наискось, висел красивый кинжал, сзади револьвер в кожаном чехле и, наконец, толстый шнурок, очевидно тоже от револьвера, терялся в кармане.

Страница 3 из 5

Назад 1 2 3 4 5 Далее