Загрузка...
В кругу — обложка книги
Дата написания1970-01-01
Язык книгиru
Язык оригинала0
Возрастное ограничение12+

Описание

Книга описывает внутреннее ощущение скуки главного героя, его попытки найти смысл в повседневных разговорах о войне и бытовых проблемах, но в итоге остаётся в разочаровании.

Главный конфликт / проблема

Усталость от повседневной рутины и критическое отношение к войне

Ключевые идеи

  • Скука как центральная тема, проявляющаяся в ощущении усталости от собственной личности.
  • Критика войны как «зла» и «зверских зрелищ», а также размышления о её разрушительных последствиях.
  • Бессмысленность повседневных разговоров и ощущение, что все обсуждения повторяются и не приносят удовлетворения.

Вывод

Книга приводит к выводу, что разговоры о войне и бытовых проблемах часто оказываются бессмысленными, оставляя чувство разочарования

Кому полезна

  • Читатели, интересующиеся внутренними конфликтами и критикой войны

Главные темы

  • Скука и поиск смысла
  • Критика войны

Персонажи

  • Леонид Николаевич Андреев — Чувствует усталость от собственной личности и стремится к переменам, но в итоге остаётся в состоянии разочарования.
  • Иван Петрович — Показывает дружелюбие, но в разговоре проявляет раздражение и сарказм.
  • Алексей Егорович — Часто выражает недовольство и сарказм, но также участвует в обсуждении войны.
  • Антон Антонович — Добавляет новые темы к разговору и участвует в обсуждении войны.
  • Софья Андреевна — Обсуждает бытовые проблемы, такие как кухня и прислуга.

Цитаты

  • «Такая, знаете, скука!».
  • «Но какое ужасное зло — война.»

Сводка по автору из Wikidata

1871–1919. 列昂尼德·尼古拉耶维奇·安德列耶夫. российский прозаик, драматург, публицист (1871—1919)

Читать онлайн

Страница 2 из 2

— Слава Богу, — заговорил Иван Петрович, — начинают, по-видимому, сокращать древние языки. Пора бы уже.

— Давно пора, — согласился я. — Сколько напрасно потраченного времени, сколько мучений… Эти хотя бы экстемпоралии или каникулярные работы.

— Именно, — согласился Иван Петрович.

— Помню я, как раз…

И Иван Петрович рассказал несколько анекдотов из гимназической жизни, отчасти по поводу экстемпоралий, но главным образом относительно курения. Рассказал несколько анекдотов и Алексей Егорович, немного оживившийся. К сожалению, я уже раньше слыхал их и не мог смеяться с надлежащей степенью веселья и искренности. Странное ощущение: о чем мы ни заговаривали, казалось, что мы уже говорили об этом, и не в той жизни, а только вчера, до того свежи в памяти были и слова и ощущения. Попробовал я смеяться — и мне чудилось, что и вчера я смеялся и третьего дня, и именно по этому же поводу; попробовал я негодовать — и вчера негодовал и третьего дня негодовал.

— А читали, — перешел Иван Петрович к новой теме, — как один купец, не то мещанин выкатил проходившим войскам бочку пива и целовался с солдатами. Все плакали, — иронически добавил он.

— Патриотизм, — иронически заметил Алексей Егорович.

— Патриотизм! — усмехнулся я.

Дальше иронии мы, однако, не пошли: уж очень скучно было. Так было скучно, что я снова размечтался о горящем Пекине. Потом мне вспомнился почему-то Наполеон и горящая Москва и стало жаль, что меня в то время не было, а потом я вздохнул от совершенно неожиданной мысли: антихрист придет очень еще не скоро. По счастью, нас позвали пить чай.

За столом речь снова зашла о войне. Иван Петрович возмущался поведением Англии, Алексей Егорович иронизировал по поводу союзников вообще, я иронизировал по поводу Англии, союзников и культуры. Что-то ненужное, притворное было в иронии и в разговоре, и было не то совестно, не то обидно, не то просто скучно до отчаяния.

— Хороша культура, — усмехнулся я.

— Да уж, нечего говорить, — отвечал Иван Петрович. — Читали, как в Нью-Йорке негров избивали?

— Да что негров, — иронизировал Алексей Егорович. — На что нам негры. У нас своих негров достаточно.

— Но ведь нельзя же и без культуры?

— Кто говорит!

Какая-то бессмыслица, тупая и скучная, вырастала над нами, и некуда было уйти от нее, и каждое новое слово увеличивало ее. Мы замолчали, нагнувшись над стаканами, и тогда заговорила Антонина Ивановна, мать жены нашего хозяина. Младший сын ее, отбывавший повинность, был отправлен на Восток, и она, очевидно, думала о нем.

— Какой это ужас — война, — сказала она, и голос ее дрожал, и в глазах ее я увидел слезы. И что-то живое, печальное, но странно чуждое нам пронеслось над нами, и стало еще скучнее и обиднее, и нелепость, в которой мы жили, которой мы дышали, которая окутывала нас, стала большой и грозной. И мы перестали говорить о войне.

Потом мы опять перешли в кабинет и говорили о Гауптмане, Горьком и Чехове. И то, что мы говорили, вы можете найти в любом журнале или газете, и эта невольная публичность, избитость наших слов делала их ненужными, мертвыми и скучными. Мы горячились, размахивали руками, кричали, добросовестно симулируя оживленный спор, и даже с ненужной, но отрадной ядовитостью язвили друг друга, но все это было такое неживое, такое в высшей степени ненужное и нелепое, что становилось страшно и хотелось кричать или плакать. Минутами мне чудилось, что это не три свободных гражданина Российской империи коротают время в полезном досуге за литературной беседой, а три пожизненных каторжника, громыхающих своей цепью.

Громкий звонок прервал наш оживленный спор, и в кабинет вошел Антон Антонович. Мы восторженными восклицаниями встретили его, а он удивленно посмотрел на нас, молча пожал нам руки и, отдышавшись от подъема по высокой лестнице, сказал:

— Извините, Софья Андреевна, что так поздно. Такая, знаете, скука. Сел было работать, да не клеится. А тут жена с прислугой лезет, попалась ей там какая-то…

— Ах, и не говорите, Антон Антонович, — вздохнула Софья Андреевна. — У нас тоже… Ваня, велеть раскладывать стол?

— Да, да, пожалуйста. Голубчик, — обнимал Иван Петрович «четвертого». — Как это хорошо, что вы надумались зайти к нам.

— Как живете-можете? — ласково спрашивал Алексей Егорович.

— Что-то давно не видно? — спрашивал с интересом я.

Тронутый нашей любовью, которой он раньше не замечал, Антон Антонович улыбался во все стороны, пока горничная расставляла стол. Через десять минут мы уже играли молча, с серьезными и довольными лицами.

— А квартиры-то дешевеют, — говорил Антон Антонович во время сдачи карт.

— Ага, дешевеют, — сочувственно отзывались мы.

В следующей сдаче он сказал:

— Читали, канатоходец-то.

— Как же, как же. Ужасный случай. Две пики.

— Бубны.

— Пас.

Когда мы возвращались домой вдвоем с Алексеем Егоровичем, он дружески держал меня под руки и говорил, задумчиво глядя на звезды:

— Не испытываете ли вы иногда такого чувства: будто ты уже тысячу лет живешь, все знаешь, обо всем говорил. Даже вот и это, насчет тысячи лет, я как будто уже говорил вам когда-то… А?

Страница 2 из 2

Назад12Далее

Вам также может понравиться

Страница 1 из 4

Назад124Далее