Загрузка...
На переломе — обложка книги
Дата написания1899-12-31
Язык книгиru
Возрастное ограничение12+
Темы
повестикадеты

Описание

Книга рассказывает о первых испытаниях и адаптации молодого кадета Буланина в военной гимназии, где он сталкивается с жесткой дисциплиной, насилием и сложной иерархией старших учеников, а также с переходом к более строгому кадетскому корпусу.

Главный конфликт / проблема

Как новичок Буланин справляется с жесткой дисциплиной, насилием и иерархией военной гимназии, и как эти испытания влияют на его личность

Ключевые идеи

  • Традиции и дисциплина в военной гимназии
  • Трудности адаптации новичка к жесткой среде
  • Влияние старших и учителей на формирование личности
  • Введение Буланина в школьную культуру и иерархию
  • Проблемы доверия и финансовой ответственности у новичков
  • Система бартерных обменов («мена») и её роль в жизни учеников
  • Конфликт с учителями и старшими учениками, приводящий к потере ценного предмета
  • Первые проявления уважения и восхищения со стороны общества
  • Фискал – объект постоянной травли и исключения из общества.
  • Понятие «накрывать» как крайнее наказание для фискала.
  • Переход гимназии в кадетский корпус усиливает дисциплину и жестокость.
  • Учителя используют абсурдные методы и личные предубеждения в обучении.

Вывод

Книга показывает, как жестокость и давление формируют характер, но также открывают путь к личному росту и осознанию ценностей

Кому полезна

  • Студенты военных академий
  • Психологи и исследователи школьного насилия
  • Читатели, интересующиеся военной культурой

Главные темы

  • Войсковая дисциплина и иерархия
  • Проблемы насилия и травли в учебных заведениях
  • Психологическое давление на новичков

Персонажи

  • Буланин — Молодой, застенчивый, испытывающий первые трудности в гимназии. Стремится к признанию, но боится финансовых обязательств и конфликтов с старшими. Описывает школьную жизнь, фискалство и переход к кадетскому корпусу.
  • Грузов — Сильный, агрессивный, демонстрирует власть над новичками. Надёжный продавец, который продаёт волшебный фонарь и участвует в бартерных обменах.
  • Яков Яковлевич фон Шеппе — Петух, известен своей речью с «э» и «как бы сказать», участник конфликтов, отбирающий у Буланина фонарь.
  • Иван Архипович Сахаров — Пьяный, ведёт урок с громкими и непонятными фразами.
  • Четуха — Помогает новичкам с одеждой и поддерживает порядок.
  • Пещерский — Строгий, но добрый учитель, который контролирует дисциплину и требует вернуть фонарь.
  • Дядя Вася (Василий Васильевич Бинкевич) — Воспитатель, известный своими вымышленными историями и длинной бородой, который привлекает внимание учеников.
  • Сисов — Ученику, который был «накрыт» и отправлен в лазарет после инцидента с дежурным.
  • Фиников — Учитель с грязным бельём, известный своей «крупяной» привычкой и странными оценками.
  • Иван Иваныч — Алкоголический учитель, который часто использует спирт в классе и проявляет агрессию.
  • Труханов — Любитель чтения классики, который вдохновляет учеников.
  • Рябков — Сухой и вспыльчивый, часто дискриминирует польских кадетов.

Цитаты

  • Грузов нагнул его голову вниз и очень больно и быстро ударил по ней сначала концом большого пальца, а потом дробно костяшками всех остальных, сжатых в кулак.
  • Петух сказал небольшую, но прочувствованную речь: – Ну, так вот, господа… э… э… как бы сказать… я назначен вашим воспитателем.
  • Пещерский, собственно, даже и не был священником, а только дьяконом, но его все равно величали «батюшкой».
  • Петух, как бы угадывая его мысль, продолжал: – Собственно говоря, я вас должен без отпуска оставить…
  • Фискал, Зубоскал, По базару кишки таскал.
  • Накрывать – это покрывать голову одеялом или подушкой, чтобы не кричал, и отдуют по чем попало.

Сводка по автору из Wikidata

1870–1938. Александр Иванович Куприн. русский писатель (1870—1938)

Читать онлайн

Страница 2 из 21

Одинокий, точно забытый всем светом, мальчик рассматривал окружавшую его казенную обстановку. Две длинные залы – рекреационная и чайная (они разделялись аркой) – были выкрашены снизу до высоты человеческого роста коричневой масляной краской, а выше – розовой известкой. По левую сторону рекреационной залы тянулись окна, полузаделанные решетками, а по правую стеклянные двери, ведущие в классы; простенки между дверьми и окнами были заняты раскрашенными картинами из отечественной истории и рисунками разных зверей, а в дальнем углу лампада теплилась перед огромным образом св. Александра Невского, к которому вели три обитые красным сукном ступеньки. Вокруг стен чайной залы стояли черные столы и скамейки; их сдвигали в один общий стол к чаю и завтраку. По стенам тоже висели картины, изображавшие геройские подвиги русских воинов, но висели настолько высоко, что, даже ставши на стол, нельзя было рассмотреть, что под ними подписано… Вдоль обеих зал, как раз посреди их, висел длинный ряд опускных ламп с абажурами и медными шарами для противовеса…

Наскучив бродить вдоль этих бесконечно-длинных зал, Буланин вышел на плац – большую квадратную лужайку, окруженную с двух сторон валом, а с двух других – сплошной стеной желтой акации. На плацу старички играли в лапту, другие ходили обнявшись, третьи с вала бросали камни в зеленый от тины пруд, лежавший глаголем шагах в пятидесяти за линией валов; к пруду гимназистам ходить не позволялось, и чтобы следить за этим – на валу во время прогулки торчал дежурный дядька.

Все эти впечатления резкими, неизгладимыми чертами запали в память Буланина. Сколько раз потом, за все семь лет гимназической жизни, видел он и эти коричневые с розовым стены, и плац с чахлой травой, вытоптанной многочисленными ногами, и длинные, узкие коридоры, и чугунную лестницу, – и так привык к ним, что они сделались как бы частью его самого… Но впечатления первого дня все-таки не умирали в его душе, и он всегда мог вызвать чрезвычайно живо перед своими глазами тогдашний вид всех этих предметов, вид, совсем отличный от их настоящего вида, гораздо более яркий, свежий и как будто бы наивный.

Вечером Буланину, вместе с прочими новичками, дали в каменной кружке мутного сладкого чаю и половину французской булки. Но булка оказалась кислой на вкус, а чай отдавал рыбой. После чая дядька показал Буланину его кровать.

Спальня младшего возраста долго не могла угомониться. Старички в одних рубашках перебегали с кровати на кровать, слышался хохот, шум возни, звонкие удары ладонью по голому телу. Только через час стал затихать этот кавардак и умолк сердитый голос воспитателя, окликавшего шалунов по фамилиям.

Когда же шум совершенно прекратился, когда отовсюду послышалось глубокое дыхание спящих, прерываемое изредка сонным бредом, Буланину сделалось невыразимо тяжело. Все, что на время забылось им, что заволоклось новыми впечатлениями, – все это вдруг припомнилось ему с беспощадной ясностью: дом, сестры, брат, друг детских игр – кухаркин племянник Савка и, наконец, это дорогое, близкое лицо, которое сегодня в приемной казалось таким просящим. Тонкая, глубокая нежность и какая-то болезненная жалость к матери переполнила сердце Буланина. Ему припомнились все те случаи, когда он бывал с нею недостаточно нежен, непочтителен, порою даже груб. И ему представлялось, что если бы теперь, каким-нибудь волшебством, увиделся он с матерью, то он сумел бы собрать в своей душе такой запас любви, благодарности и ласки, что его хватило бы на многие и многие годы одиночества. В его разгоряченном, взволнованном и подавленном уме лицо матери представлялось таким бледным и болезненным, гимназия – таким неуютным и суровым местом, а он сам – таким несчастным, заброшенным мальчиком, что Буланин, прижавшись крепко ртом к подушке, заплакал жгучими, отчаянными слезами, от которых вздрагивала его узкая железная кровать, а в горле стоял какой-то сухой колючий клубок… Он вспомнил также сегодняшнюю историю с пуговицей и покраснел, несмотря на темноту. «Бедная мама! Как старательно пришивала она эти пуговицы, откусывая концы нитки зубами. С какою гордостью во время примерки любовалась она этой курточкой, обдергивая ее со всех сторон…» Буланин почувствовал, что он совершил сегодня утром против нее нехороший, низкий и трусливый поступок, когда предлагал старичкам оторвать пуговицу.

Он плакал до тех пор, пока сон не охватил его своими широкими объятиями… Но и во сне Буланин долго еще вздыхал прерывисто и глубоко, как вздыхают после слез очень маленькие дети. Впрочем, не он один в эту ночь плакал, спрятавшись лицом в подушку, при тусклом свете висячих ламп с контр-абажурами.

Страница 2 из 21

Вам также может понравиться

Страница 1 из 402

Назад12402Далее