Загрузка...
Фридрих Ницше — обложка книги
Язык книгиru
Возрастное ограничение0+
Темы
биографияНицшефилософияСтефан Цвейгжизньмыслительавстрийскийпсихологияисторияпубликация

Описание

Книга раскрывает путь Фридриха Ницше от болезненного одиночества и постоянных страданий к музыкальному апокалипсису, показывая, как личные испытания и изоляция сформировали его философию самопереосмысления и аморального восприятия мира.

Главный конфликт / проблема

Конфликт между стремлением к истине и страхом отвержения, изоляция и разрушение традиций

Ключевые идеи

  • Одиночество как фундаментальная характеристика жизни Ницше.
  • Боль и болезнь как источник философского вдохновения и самопреодоления.
  • Музыка как источник силы, вдохновения и спасения.
  • Переход от филологической строгости к музыкальному стилю.
  • Седьмое одиночество как состояние полной изоляции и самопознания.
  • Апокалиптическая ярость и самовосприятие Ницше как бога.
  • Разрушение традиций и поиск новых начал.

Вывод

Боль, одиночество и музыка формируют уникальный философский подход, придавая творчеству апокалиптическую глубину и самопознание.

Кому полезна

  • Люди, интересующиеся философией
  • Биографиями философов
  • Психологами
  • Музыкантами

Главные темы

  • Личное страдание и поиск смысла
  • Музыкальное влияние и апокалиптическая трансформация

Персонажи

  • Фридрих Ницше — В начале жизни живёт в изоляции, страдает от болезней и ищет смысл в самопреодолении; в конце погружается в музыкальное вдохновение, ощущает себя богом и разрушителем традиций.
  • Овербек — Пытается поддержать Ницше, но не может удержать его от изоляции.

Цитаты

  • Трагедия Фридриха Ницше - монодрама: на сцене своей краткой жизни он сам является единственным действующим лицом.
  • Что не убивает меня, то меня укрепляет.
  • Музыка, светлая, легкая, разрешающая музыка, становится отныне излюбленной усладой его смертельных возбуждений.
  • Седьмое одиночество – отъединение, последнее, седьмое одиночество, уже не пребывание наедине с собой, а замкнутость в себе.

Сводка по автору из Wikidata

1881–1942. Stefan Zweig. австрийский писатель

Читать онлайн

Страница 13 из 18

И вместе с решимостью вступает задорная радость в эту филологическую, в болезненной неподвижности, за спущенными шторами изживаемую жизнъ, встряска, вспышка погасшего кровообращения: в тайниках нервов тает и оживает кристально ясная форма мысли, и в стиле, в бурно расцветшем, ожившем языке, сверкает алмазными искрами солнце. Все вписано в этот "язык южного ветра", так назвал он сам язык первого из своих южных творений: в нем слышится треск ломающегося льда, мощный гул потока, сбрасывающего ледяные оковы, - и будто весна, играя и лаская мягкой сладостью, вступает в мир. Свет, проникащий до последних глубин, ясность, сверкающая в каждом слове, музыка в каждой паузе - и во всем - ослепительный звук залитого сиянием неба. Какое преображение ритма - прежнего, пусть окрыленного, мощного и выпуклого, но все же окаменелого - в новый, внезапно раскрывшийся, звенящий язык - радостно гибкий, ликующий язык, который расправляет свои члены и - подобно итальянцам - мимирует и жестикулирует бесчисленными движениями, - и как мало напоминает он немецкую речь, звучащую из неподвижного, безучастного тела! Непохож он на самодовольный, благозвучный, фрачный язык немецкого гуманизма, этот новый язык, которому поверяет обновленный Ницше свои свободно рожденные, будто мотыльки прилетевшие мысли, - свежему воздуху мысли нужен свежий язык, подвижный, ковкий, с обнаженным, гимнастически стройным телом и гибкими суставами, язык, способный бегать, прыгать, выпрямляться, сгибаться, напрягаться и танцевать все танцы от хоровода меланхолии до тарантеллы безумия, язык, который может все выразить и все вынести, не склоняя плечи под непосильной ношей и не замедляя шаг. Все терпеливо-домашнее, все уютно-почтенное будто хлопьями отпало от его стиля, вихрем он перебрасывается от шутки к бурному ликованию, и подчас гремит в нем пафос, словно гул древнего колокола. Он набухает брожением и силой, он газирован множеством мелких, сверкающих пузырьков афоризма и обдает внезапной пеной ритмического прибоя. В нем разлита золотистая торжественность шампанского и магическая прозрачность, лучистая солнечность сквозит в его осветительно светлом потоке. Быть может никогда язык немецкого поэта не переживал такого стремительного, внезапного, такого полного омоложения; и уж наверное ни у кого не найти так жарко напоенного солнцем, вином и югом, язычески свободного стиля, расцветающего в божественно легкой пляске. Только в братской стихии ван-Гога переживаем мы то же чудо внезапного прорыва солнца в северном художнике: только переход от темного, тяжеловесно-массивного, мрачного колорита его голландского периода к жгуче белым, резким, броским, звонким краскам Прованса, - только этот взрыв одержимости светом в уже полуослепшем духе можно сравнить с южным просветлением Ницше. Только эти фанатики превращений знают такое самоопьянение, только вампиры - такое стремительное и ненасытное, неистовое всасыванье света. Только демонические натуры переживают чудо пламенного раскрытия души до последнего атома ее краски, звука, слова.

Но в жилах Ницше не текла бы демоническая кровь, если бы он мог насытиться опьянением: для Юга, для Италии он ищет сравнительной степени, "сверх-ясности", "сверх-света". Подобно тому, как Гельдерлин постепенно переносит свою Элладу в "Азию", в восточный, в варварский мир, так последняя страсть Ницше пылает навстречу тропическому, "африканскому" миру. Он жаждет солнечного пожара вместо солнечного света, жестокой обнажающей ясности, а не простой четкости, судорог восторга, а не спокойной радости: бурно вскипает в нем жажда без остатка претворить в хмель возбуждение чувств, танец обратить в полет, добела раскалить свое жгучее ощущение бытия. И по мере того, как набухает в его жилах это страстное вожделение, язык перестает удовлетворять его неукротимый дух. И он тоже становится для него слишком материален, тесен, тяжеловесен. Новая стихия нужна ему для пьянящей дионисийской пляски, охватившей его существо, свобода, недоступная связанному слову, - и он вливается в свою исконную стихию - в музыку. Музыка Юга - его последняя мечта, музыка, где ясность - уже мелодия, и дух - окрылен. И неустанно он ищет ее, кристальную музыку Юга, тщетно ищет в эпохах и странах, пока не находит ее - в себе.

Бегство в музыку

Ясность, златая, приди!

Музыка всегда была причастна существу Ницше, но долго она пребывала в нем связанной, сознательно подавленная волей к нравственному оправданию. Уже мальчиком он смелыми импровизациями приводит в восторг своих товарищей, а в его юношеских дневниках встречается немало указаний на самостоятельное творчество. Но, чем тверже становится решение юного студента посвятить себя филологии и затем философии, тем энергичнее он противится стихийному взрыву загнанной в подземелье склонности. Музыка остается для молодого филолога делом досуга, отдыхом от серьезных занятий, развлечением наряду с театром, чтением, верховой ездой, фехтованием, - приятной духовной гимнастикой. Так при помощи заботливо сооруженных каналов музыка отведена от основного русла его жизни, и в первые годы ни одна плодотворная капля ее не просачивается в его работу сквозь запертые шлюзы: когда он пишет "Рождение трагедии из духа музыки", музыка служит для него лишь объектом, темой, предметом мысли, - но его язык, поэзия, манера мышления остаются непроницаемы для модулирующих вибраций музыкального чувства. Даже юношеская лирика Ницше лишена всякой музыкальности, и - что еще удивительнее - его композиторские опыты, по все же компетентному отзыву Бюлова, представляют собой голую тематику, аморфную мысль, то есть типичную антимузыкальность. Музыка долгие годы остается для него личной склонностью, которой молодой ученый отдается со всей легкостью безответственности, с радостью чистого дилетантства, но всегда вне и в стороне от "жизненной задачи".

Музыка вторгается в мир Ницше лишь тогда, когда размягчилась филологическая кора, ученая деловитость, облекавшая его жизнь, когда весь его космос потрясен и подорван вулканическими толчками. Тогда внезапно наводняются каналы и раскрываются шлюзы. Музыка обычно врывается в обессиленную, до глубин смятенную, взорванную страстью душу, - это справедливо подметил Толстой и трагически прочувствовал Гете. Ведь даже он, всегда занимавший по отношению к музыке осторожную, оборонительную позицию (как и ко всему демоническому: во всяком облике узнавал он искусителя), - и он подпадает ее власти только в разрыхленные (или, как он говорит, "в развороченные") мгновения, когда вскопано все его существо, в часы слабости и разомкнутости. Всякий раз, как он становится добычей чувства (в последний раз - в эпизоде Ульрики) и теряет власть над собой, - она прорывает непроницаемую плотину, вырывая у него дань слез и музыку стиха, дивную музыку - невольную дань благодарности. Музыка - кто этого не испытал? всегда требует разомкнутости, раскрытости, женственности в самом блаженном, в самом томительном смысле, - только в такие минуты может она оплодотворить чувство. Так и Ницше настигла она в то мгновение, когда он весь раскрыт навстречу мягкости Юга, в ненасытной, томительной жажде жизни. В своей изумительной символике она овладевает им в ту минуту, когда его жизнь во внезапном катарсисе оставляет свое спокойное, эпически постепенное течение и впадает в трагизм; он хотел изобразить "рожденье трагедии из духа музыки", но сам он пережил обратное: рожденье музыки из духа трагедии. Сверхъестественная мощность новых чувств уже не находит выражения в мерной речи, она влечет к новой стихии, к высшей магии: "Тебе придется петь, о душа моя!"

Страница 13 из 18

Вам также может понравиться

Страница 1 из 3

Назад123Далее