Конфликт между романтическим притяжением Шахова и Любовью и вмешательством мужа Яворского, который пытается удержать жену и подавлять любые проявления нежности.

Ключевые идеи

Судьба соединяет людей в неожиданных обстоятельствах
Любовь и романтика возникают в процессе путешествия
Конфликт между личными чувствами и общественными обязанностями

Вывод

Книга заканчивается на ноте неопределённости, но с обещанием продолжения пути вместе, оставляя читателя в ожидании дальнейшего развития событий.

Кому полезна

Любители романтических историй
Читатели, интересующиеся психологией отношений

Главные темы

Романтическое притяжение
Власть и контроль в браке

Персонажи

Шахов — Шахов – художник, везущий лишь лёгкий чемодан, мечтающий о путешествии в Константинополь и Египет. В вагоне поезда он впервые встречает Любовь Ивановну, жену чиновника Яворского. Их разговоры, наполненные игрой и взаимным интересом, быстро переходят в более глубокое знакомство. Шахов защищает Любовь, даже просит у неё кольцо в знак признания, и в конце решает отправиться в другой поезд, чтобы быть рядом с ней, предлагая ей остаться с ним навсегда.
Любовь Ивановна — Любовь Ивановна – уставшая от повседневной рутины, открывается Шахову, рассказывая о детстве, институте и о том, как её тетя привела к знакомству с Яворским. Между ними возникает романтическое притяжение, но она остаётся в браке. В поездке она сталкивается с конфликтом, когда Яворский пытается удержать её и подавлять любые проявления нежности.
Яворский — Яворский – властный и раздражённый чиновник, который вмешивается в разговоры Шахова и Любови, пытаясь удержать жену и подавлять любые проявления нежности. Его вмешательство приводит к конфликту в поездке, усиливая напряжённость между главными героями.

Цитаты

Не понимаю, Люба, что здесь хорошего?
Судьба иногда нарочно смеется.

Сводка по автору из Wikidata

1870–1938. Александр Иванович Куприн. русский писатель (1870—1938)

Читать онлайн

Страница 2 из 3

– Я не знаю, Александр Андреевич, почему это вас так заняло, – сказала она сдержанным тоном. – Monsieur Шахов спросил меня, удобно ли мне, и я отвечала, что мне хорошо. Вот и все.

Яворский приподнялся совсем и сел на диван.

– Нет, не все-с. Во-первых, Люба, я просил тебя не называть меня никогда Александром Андреевичем. Это – вульгарно. Так зовут только купчихи своих мужей. Я думаю, тебе не трудно называть меня Сашей или просто Александром. Я думаю, что господину художнику отнюдь не покажется странным то обстоятельство, что жена называет своего мужа уменьшительным именем. Не правда ли, господин художник? А во-вторых, супружество, налагая известные обязанности на мужа и жену, требует с обеих сторон взаимной внимательности. И потому…

И он долго и растянуто говорил от обязанностях хорошей жены. Любовь Ивановна сидела, низко опустив голову. Шахов молчал. Наконец Яворский утомился, прилег и продолжал лежа свои разглагольствования. Потом он совсем замолчал, и вскоре послышалось из-под пледа его всхрапывание.

После долгого молчания Шахов первый начал разговор.

– Любовь Ивановна, – сказал он, соразмеряя свой голос так, чтобы он не был за стуком колес слышен, – мы с вами так о многом говорили… Почему же… Я боюсь, впрочем, показаться нескромным и, может быть, даже назойливым…

Она сразу схватила то, что он хотел сказать.

– О нет, нет, – живо возразила она. – Это ничего, что наше знакомство слишком коротко… Знаете… знаете… – Она запнулась и искала слова. – Хоть это и странно, может быть, да ведь и все у нас с вами как-то странно складывается… Но мне кажется, что я вам все бы, все могла рассказать, что у меня на душе и что со мной было. Так бы прямо, без утайки, как своему… – она остановилась и, сконфузившись своего мгновенного порыва, не договорила слова «брату».

Шахова эта вспышка доверчивости и тронула, и ужасно обрадовала.

– Вот, вот, я об этом и хотел сказать, – торопливым шепотом заговорил он. – Ах, как хорошо, что вы так сразу меня поняли. Расскажите мне о себе побольше… только, чтобы вам самой это не было больно… Ведь как много мы с вами переговорили, а я до сих пор ничего о вашей жизни не знаю… Только не стыдитесь… И завтра не стыдитесь… Может быть, мы и разъедемся через четверть часа, и не встретимся никогда больше, но все-таки это будет хорошо.

– Да, да… Это – хорошо… И – правда? – как-то смело… ново… одним словом, хорошо! Да?

– Оригинально?

– Ах, нет. Не то, не то! Оригинально – это в романах, это придуманное… А здесь что-то свежее… Ничего такого больше не повторится, я знаю… И всегда будешь вспоминать. Правда?

– Да. А вам никогда не приходила в голову мысль, что самые щекотливые вещи легче всего поверять…

– Тому, с кем только что встретишься?

– Да, да… Потому что с близким знакомым уже есть свои прежние отношения. Так по ним все и будет мериться… Но мы с вами отклоняемся. Пожалуй, и не дойдем до того, о чем стали говорить. Рассказывайте же о себе.

– Хорошо… Но я затрудняюсь только начать… И кроме того, я боюсь, чтобы не вышло по-книжному.

– Ничего, ничего. Рассказывайте, как знаете. Ну, начинайте хоть с детства. Где учились? Как учились? Какие были подруги? Какие планы строили? Как шалили?

В это время поезд с оглушительным грохотом промчался по мосту. Мимо окон быстро замелькали белые железные полосы мостового переплета. Когда грохот сменился прежним однообразным шумом, Яворский вдруг сразу перестал храпеть, перевернулся, поправил под головой подушку и что-то произнес. Шахову послышалось не то «черт побери», не то «спать только мешают!». Любовь Ивановна и Шахов замолчали и с возбужденно-нетерпеливым ожиданием глядели на спину Яворского. В этом молчании оба чувствовали что-то неловкое и в то же время сближающее.

– Ну, говорите, говорите, – шепнул наконец Шахов, убедившись, что Яворский опять заснул.

Она рассказывала сначала неуверенно, запинаясь и прибегая к искусственным оборотам. Шахов должен был ей помогать наводящими вопросами. Но постепенно она увлеклась своими воспоминаниями. Она сама не замечала, как ее душа, до сих пор лишенная ласки и внимания, точно комнатный цветок – солнца, радостно распускалась теперь навстречу теплым лучам его участия к ней. Язык у нее был своеобразно-меткий, порой с наивными институтскими оборотами.

Любовь Ивановна не помнила ни отца, ни матери. Троюродной тетке как-то удалось поместить ее в институт. Время учения было для нее единственным светлым временем в жизни. Несчастье ждало ее в последнем классе. Та же тетка, совсем забывшая Любу в институте, однажды взяла ее в отпуск и познакомила с надворным советником Александром Андреевичем Яворским. С тех пор надворный советник аккуратно каждое воскресенье под именем дяди появлялся в приемной зале института с пирожками от Филиппова и конфетами от Транже. Любовь Ивановна, беспечно смеясь вместе с подругами над дядей, так же беспечно поедала дядины конфеты, не придавая им особенно глубокого смысла.

Бедная институтка, конечно, не могла и подозревать, что Александр Андреевич давно уже взвесил и рассчитал свои на нее виды. В минуту откровенности, сладострастно подмигивая глазком, он уже не раз говорил друзьям о невесте.

«Дураки только, – говорил он, – женятся рано и черт знает на ком. Вот я, например. Женюсь, слава богу, в чинах и при капитальце-с. Да и невеста-то у меня будет прямо из гнездышка… еще тепленькая-с… Из такой что хочешь, то и лепишь. Все равно как воск».

– Да и наивная я уж очень была в то время, – рассказывала Любовь Ивановна. – Когда он был женихом, мне, пожалуй, и нравилось. Букеты… брошки… брильянты… приданое… тонкое белье… Только когда к венцу повезли, я тут все и поняла. Плакала я, упрашивала тетку расстроить брак, руки у нее целовала… не помогло… А Александр Андреевич нашел даже, что слезы ко мне идут. С тех пор я так и живу, как видите, четыре года…

– Детей у вас, конечно, нет? – спросил Шахов.

– Нет. Ах, если бы были! Все-таки я знала бы, для чего вся эта бессмыслица творится. К ним бы привязалась. А теперь у меня, кроме книг, и утешения никакого нет…

Она среди разговора не заметила, как поезд замедлял ход. Сквозь запотевшие стекла показалась ярко освещенная станция. Поезд стал.

Разбуженный тишиною Яворский проснулся и быстро сел на диване. Он долго протирал глаза и скреб затылок и, наконец, недовольно уставился на жену.

– Ложись спать, Люба, – сказал он отрывисто и хрипло. – Черт знает что такое! И о чем это, я не понимаю, целую ночь разговаривать? Все равно путного ничего нет. – Яворский опять почесался и покосился на Шахова. – Ложись вот на мое место, а я сидеть буду.

Он приподнялся.

– Нет, нет, Саша, я все равно не могу заснуть. Лежи, пожалуйста, – возразила Любовь Ивановна. Яворский вдруг грубо схватил ее за руку.

– А я тебе говорю – ложись, и, стало быть, ты должна лечь! – закричал он озлобленно и выкатывая глаза. – Я не позволю, черт возьми, чтобы моя жена третью ночь по каким-то уголкам шепталась… Здесь не номера, черт возьми! Ложись же… Этого себе порядочный человек не позволит, чтобы развращать замужнюю женщину. Ложись!

Страница 2 из 3

Назад 1 2 3 Далее