Загрузка...
Прохор и студенты — обложка книги
Дата написания1888-12-31
Язык книгиru
Язык оригинала0
Возрастное ограничение12+

Описание

Прошка, простоватый житель Выселок, сталкивается с изменениями в обществе и внутренним конфликтом, пытаясь найти своё место в мире, пока его судьба пересекается с студентами и авторитетами, а история остаётся незавершённой из‑за цензуры.

Главный конфликт / проблема

Конфликт между личной свободой и общественными ожиданиями, а также внутренний конфликт Прошки, вызванный изменениями в обществе и давлением со стороны окружающих

Ключевые идеи

  • Прошка – простейший житель, но одновременно и непобедимый боец, живущий в семье и в окружении простых людей.
  • Модернизация и новые дороги меняют привычный мир Выселок, вызывая у Прошки чувство грусти и непонимания.
  • Терпимость выселков к жуликам как проявление старого крестьянского мира
  • Внутренний конфликт жулика приводит к социальной напряжённости
  • Встреча с духовным дворником как катализатор перемен
  • Студенческий философский спор как зеркало общественных ценностей
  • Индивидуальная идентичность жулика в контексте коллективной морали
  • История создания и неполное завершение повести из‑за цензуры.
  • Влияние студенческой среды на личность Прохора и его трансформация.

Вывод

Книга показывает, как изменения в обществе и давление со стороны окружающих могут изменить личность, но также оставляет открытым вопрос о возможности реабилитации и необходимости личной ответственности.

Кому полезна

  • Читатели, интересующиеся русской литературой XIX века
  • Историки и культурологи
  • Психологи, изучающие влияние среды на личность

Главные темы

  • Изменения в обществе и их влияние на личность
  • Внутренний конфликт и поиск идентичности
  • Влияние среды и цензуры на развитие персонажей

Цитаты

  • "Прошка-жулик"
  • "Пойдешь налево – кошелек потеряешь, пойдешь направо – оберут, как липку"
  • Пей, – сказал Алексеич
  • Сдаюсь! – воскликнул Чубров
  • «Прохор попадает случайно в среду студентов и испытывает на себе влияние этой среды, которая в свою очередь видит в нем «сына народа»».
  • «Он не жульничает, почему? Он перестал пить, не участвует в кулачных боях? Он начинает читать книжки и отпускает не без важности разные сентенции».

Сводка по автору из Wikidata

1853–1921. Vladimir Korolenko. русский писатель, журналист, публицист, общественный деятель

Читать онлайн

Страница 4 из 14

Ему стало так тоскливо и неприятно, что на целых два месяца он пропал, и его не видели ни на Выселках, ни на перекрестке. За это время он посетил много мест, приобрел несколько новых знакомств и даже одного друга в лице отставного служивого, которого многочисленные военные заслуги не спасли от той же мало уважаемой и трудной профессии; но где ни пробовал Прошка удачи, работа все не клеилась, и вообще Прошке все не нравилось. Он затосковал по родным местам; в два месяца неприятное воспоминание о новой дороге улеглось, и он стал чванливо расхваливать «свое место». Наконец в одно воскресенье, вечером, когда в заведении Петровского парка должна была появиться какая-то новая шансонетная дива (Прохор был в курсе таких событий музыкального мира) – и, значит, на перекрестке тоже предстояло движение, – Прошка появился на излюбленном месте. Он был не один. С ним был его новый друг, которому он самонадеянно обещал «в своем месте» хорошую работу.

Скоро, однако, он должен был убедиться, что хвастал своими местами напрасно. Движение к парку было действительно сильное, но для «клёву» условия оказались неблагоприятные. Виной была новая дорога. Там, где прежде пролетки с седоками ныряли по ухабам меж кустов, – теперь они проносились легко и быстро. Прошке оставалось только провожать их глазами… Кроме того, движение на этот раз оказалось слишком сильно. Обстоятельства складывались плохо…

Товарищ Прошки был человек угрюмый и молчаливый. И нравом и судьбой он был отчасти похож на гоголевского капитана Копейкина[2], хотя изувечен не в такой степени… Сидя с Прошкой в канаве, он не сказал ни одного укоризненного слова, но во всей его угрюмой, горемычной фигуре Прошка видел безмолвный и тем более горький укор. Наконец служивый крякнул и, вынимая трубку, предложил Прошке:

– Ох-хо-хо-о!.. покурить, что ли?

Когда трубка была набита и вспыхнувшая серная спичка осветила лицо служивого, Прошка окончательно сконфузился. Лицо приятеля было сурово. Он сидел на корточках, потягивая из чубука и глядя задумчиво в сторону. Прошка ясно понял, что мысли служивого теперь далеко: по-видимому, он предавался общим размышлениям о горькой жизни, не обращая внимания на дорогу, как будто его приговор над хвалеными местами был уже окончательно составлен. Прошке стало очень стыдно, и вся его чванливость совершенно исчезла.

– Плохое житье, – заговорил он печально.

Служивый не ответил, а только затянулся сильнее, и вспыхнувший огонек трубки опять осветил его энергичные черты с густо нависшими бровями и резкими морщинами.

Прошка легко поддавался настроению. Забыв, что еще недавно он рисовал самые радужные перспективы, теперь он стал изображать перед товарищем всю горечь их общего существования. Все идет к худшему. Еще года четыре назад кормиться было много легче. Семья находилась в сытости, родитель сыт и пьян (много ли ему нужно?), сам Прошка пользовался кредитом в нескольких трактирах. Главная причина – народ был «проще». Теперь год от году народ становится хитрее. «Прожженные какие-то, прости господи! – сказал Прошка и плюнул сквозь зубы. – Пьют, что ли, не по-прежнему, или девиц тех нету, чтоб от них человек сам себя забывал. Нет в народе шири и размаха. Случается просиживать в канаве ночи напролет – и все без толку. Приказчик хоть и напьется, так валит гурьбой, купец ездит на лихачах, а если и попадется паренек попроще, так смотришь – в кармане двугривенный. Да и то еще иной из-за двугривенного орет, точно у него тысячи отняли. Тьфу!..»

Товарищ слушал эти жалобы в мрачном молчании, только затягивался трубкой и сплевывал. Вдруг он протянул к Прошке руку и поднялся.

По тропинке, пролегавшей через поле, приближались две фигуры. Место было очень удобное, и два смельчака, выбравшие самый глухой путь, по торфяному болоту и буеракам, мимо самых кустов, должны были, по соображениям служивого, находиться в том состоянии, когда человеку море становится по колена. Служивый вдруг потерял свою неподвижность, вытянул шею и, впиваясь волчьими глазами в приближавшуюся добычу, стал тихо прокрадываться к кустарнику, подходившему к самой тропке. Но, к великому его изумлению, Прошка вдруг быстро вскочил на ноги, подбежал к нему и, оттащив его в кусты, посадил на землю… Служивый послушался, хотя и не понимал причины странного поведения товарища.

Шаги приблизились; в ночной темноте прозвучали беззаботные молодые голоса. Двое юношей беспечно разговаривали о театре, об игре Ермоловой и Живокини и громко смеялись, повторяя некоторые места из комедии. Вскоре разговор стал тише, и, наконец, фигуры скрылись на дороге к академии.

– Студенты это, – сказал Прошка. – Арфанов с товарищем. Я их знаю.

– Ну-к што? – спросил угрюмый товарищ, желая получить более обстоятельное объяснение.

– Свяжешься – не рад будешь… Да и что с их возьмешь? – уклончиво ответил Прохор.

Служивый крякнул, и в темноте Прошка угадал саркастический и почти враждебный взгляд товарища.

– Невозможно мне, – прибавил опять Прошка, угрюмо потупляя глаза. – Как я теперича живу по соседству… начальство ихнее… Ну, и опять, здоров драться этот Арфанов… Все они отчаянные…

И Прошка рассказал несколько случаев, хотя и относившихся к более или менее отдаленному прошлому, о том, как один студент побил трех «ребят» на этом самом перекрестке, как другой вырвал нож голою рукой и при этом успел еще «накласть» нападавшему и свалить его еле живого в канаву, где тот пролежал, пока пришли дачные дворники, и т. д. Нужно заметить, что случаи эти относились к героическому прошлому академии, но слава этих подвигов жила еще на Выселках и, передаваясь из уст в уста, покрывала и последующие поколения студентов некоторым ореолом.

Трудно сказать, был ли служивый убежден Прошкиной аргументацией, но так как дело все равно было потеряно, то он, не теряя слов на возражения, вернулся к прежнему месту. Прошка последовал за дам и, настроенный в эту ночь необычайно грустно, возобновил малодушные жалобы…

Между тем ночь бежала своим чередом, и хотя на небе стояли тяжелые и темные тучи, но все же было заметно, что утро близко. Неровные кочки торфяного поля выступали яснее, подернувшись с одной стороны белесоватым отсветом; березки тихо шептались, вздрагивая от предутреннего холода; где-то далеко кричал петух, и раздававшиеся по временам звуки ресторанного оркестра доносились как-то вяло, точно мелодия засыпала на лету. Служивый давно докурил трубку; и так как набить ее было нечем, то он поковырял в ней ржавым гвоздем и стал тянуть отвратительный табачный сок… Трубка при этом как-то хрипло ворчала, точно грудь больного, готового закашляться последним предсмертным кашлем. Все это, в связи с неудавшейся ночью, еще более располагало к меланхолии. Прошка замолк.

– Прямо хоть с пером[3] работай, – сказал вдруг служивый решительным тоном.

Прошка беспокойно заерзал на месте.

– А то с кистенем, – продолжал служивый, выколачивая трубку о ближайший пень. – Видно, такие времена подходют…

Страница 4 из 14

Вам также может понравиться

Страница 1 из 172

Назад12172Далее