Загрузка...
Старые портреты — обложка книги
Дата написания1880-12-31
Язык книгиru
Язык оригинала0
СерияОтрывки из воспоминаний – своих и чужих, 1
Возрастное ограничение12+

Описание

Рассказ «Старые портреты» Ивана Сергеевича Тургенева повествует о воспоминаниях рассказчика о поместье Алексея Сергеича Телегина, его семье и служителях, а также о трагических событиях, связанных с Иваном Сухих. Вторая глава представляет собой подробные примечания и сноски, раскрывающие источники, редакционную историю и переводы произведения.

Главный конфликт / проблема

Конфликт Ивана Сухих с новым владельцем поместья, приводящий к его обвинению в убийстве и отправке на каторгу, а также общая тема утраты старой эпохи и памяти о ней.

Ключевые идеи

  • Ностальгия по старым временам и портретам
  • Критика современного общества через образ старого помещика
  • Семейные и социальные связи в дворянской жизни
  • Текст «Старых портретов» основан на нескольких рукописях и конспектах, хранящихся в разных архивах.
  • В процессе редактирования были внесены конкретные правки, а также устранены опечатки.
  • Рассказ был впервые опубликован в газете «Порядок» и затем перепечатан в отдельном издании.
  • Пояснительные примечания раскрывают исторический и культурный контекст упомянутых в тексте элементов.

Вывод

Книга приводит к осознанию того, как память о старой эпохе сохраняется в сердцах людей, но одновременно уязвима перед изменениями времени, а также подчёркивает важность сохранения источников и редакционной истории для понимания классической литературы.

Кому полезна

  • Любители русской классической литературы
  • Историки
  • Литературоведы
  • Студенты русской литературы

Главные темы

  • Память о старой эпохе
  • Редакционная история и источники

Персонажи

  • Алексей Сергеич Телегин — Богатый, старый помещик, любящий гостеприимство, но мало общающийся с соседями. Он гордится своей родословной, любит русскую культуру, но не любит французскую гармонику. В доме живёт множество прислуги и приютившихся дворян.
  • Маланья Павловна — Московская красавица, любила сладкое, была простая и любила молиться, но часто раздражалась. Она умерла вскоре после мужа.
  • Иван Сухих — Кучер, выменённый, просит Телегина о помощи, но конфликт с новым владельцем приводит к его обвинению в убийстве и отправке на каторгу.
  • Князь Л. — Сумасшедший дворянин, бывший в Петербурге, живший у Телегина.
  • Янус — Карлик, которого Телегин уважает как философа.
  • И. С. Тургенев — Составил конспект, черновой автограф, наборную рукопись и авторизованную копию, а также вел переписку о публикации.
  • М. М. Стасюлевич — Получал рукописи Тургенева и давал рекомендации по публикации.
  • П. В. Анненков — Получал рукописи, давал замечания и поддерживал идеи Тургенева.

Цитаты

  • «Если ты 68 раз пройдешь вокруг сей залы – то сделаешь версту; если ты 87 раз пройдешь от крайнего угла гостиной до правого угла биллиарда – то сделаешь версту» – и т. п.
  • «Помирать мне пора, голубушка, вот что» – сказал он, и в этот момент он исповедался и попрощался с женой.
  • …портрет императрицы Екатерины II ~ портрета Лампи…
  • …он только с 1812 года перестал пудриться.

Сводка по автору из Wikidata

1818–1883. 伊万·谢尔盖耶维奇·屠格涅夫. русский писатель, поэт, публицист, драматург и переводчик (1818—1883)

Читать онлайн

Страница 3 из 14

Учен был Алексей Сергеич на медные деньги – как все тогдашние дворяне; но до некоторой степени сам чтением восполнял этот недостаток. Книги же читал одни русские, конца прошлого века; новейших сочинителей находил пресными и в слоте слабыми… Во время чтения ставился возле него на одноногий круглый столик серебряный жбан с каким-то особенным мятным пенистым квасом, от которого приятный запах распространялся по всем комнатам. Сам же он надевал при этом на конец носа большие круглые очки; но в последнее время не столько читал, сколько задумчиво глядел выше оправы очков, поднимая брови, жуя губами и вздыхая. Раз я застал его плачущим с книгою на «оленях – что меня очень, признаться, удивило.

Вспомнились ему следующие стишки:

О, всебедный род людской! Незнаком тебе покой! Ты лишь оный обретаешь, Пыль могильну коль глотаешь… Горек, горек сей покой! Спи, мертвец!.. Но плачь, живой!

Стишки эти были сочинены некиим Гормич-Гормицким, странствующим пинтой, которого Алексей Сергеич приютил было у себя в даме – так как он показался ему человеком деликатным и даже субтильным: носил башмачки с бантиками, говорил на о и, поднимая глаза к небу, часто вздыхал; кроме всех этих достоинств, Гормич-Гормицкий изрядно говорил по-французски, ибо получил воспитание в иезуитском коллегиуме,{18} – а Алексей Сергея» только «понимал». Но, напившись раз мертвецки пьяным в кабаке, этот самый субтильный Гормицкий оказал буйство непомерное: «вдребезгу» раскровянил Алексей Сергеичина камердинера, повара, двух подвернувшихся прачек в даже постороннего столяра – да несколько стекол перебил в окнах, причем кричал неистово: «А вот я им доскажу, этим русским тунеядцам, кацапам необтесанным?» И какая в этом тщедушном существе сила проявилась! Едва с ним сладило восемь человек! За самое это буйств» Алексей Сергеич велел стихотворца вытолкать воя из дому, посадивши его предварительно «афендроном» в снег – дело было зимою – для протрезвления.

«Да, – говаривал, бывало, Алексей Сергеич, – прешла моя пора; был конь, да изъездился. Вот я и стихотворцев на своем иждивенье содержал, и картины и книги скупал у евреев, – и гуси были не хуже мухановских, голуби-турманы глинистые настоящие… До всего-то я был охоч! Разве вот собачником никогда не был – потому пьянство, вонь, гаерство! Рьяный был я, неукротимый. Что-бы у Телегина да не первый во всем сорт… да помилуй бог! И конские завод имел на слажу. И шли те кони… откуда ты думаешь, сударик? От самых тех знаменитейших заводов царя Ивана Алексеича,{19} брата Петра Великого… верно тебе говорю! Все жеребцы бурые в масле – гривы поколень, хвосты покопыть… Львы! И всё то было – да быльем поросло. Суета суетствий и всяческая суета! А впрочем – чего жалеть! Всякому человеку свой предел положон. Выше неба не взлетишь, в воде не проживешь, от земли ею уйдешь… поживем еще, как-никак!»

И старик опять улыбался и понюхивал свой шпанский табачок.

Крестьяне любили его; барин был, по их словам, добрый, сердца не срывчивого. Только и они повторяли, что изъезжен, мол, конь. Прежде Алексей Сергеич сам во всё входил – и в поле выезжал, и на мельницу, и на маслобойню – и в амбары, и в крестьянские избы заглядывал; всем знакомы были его беговые дрожки, обитые малиновым плисом и запряженные рослой лошадью с широкой проточиной во весь лоб, но прозвищу «Фонарь» – из самого того знаменитого завода; Алексей Сергеич сам ею правил, закрутив концы вожжей на кулаки. А как стукнул ему семидесятый годок – махнул старик на всё рукою и поручил управление именьем бурмистр у Антипу, которого втайне боялся и звал Микромэгасом (волтеровские воспоминания!),{20} а то и просто – грабителем. «Ну, грабитель, что скажешь? Много в пуньку натаскал?» – говорит он, бывало, с улыбкой глядя в самые глаза грабителю. «Всё вашею милостью», – весело отвечает Антип. «Милость милостью – а только ты смотри у меня, Микромэгас! крестьян, заглазных подданных моих, трогать не смей! Станут они жаловаться… трость-то у меня, видишь, недалеко!» – «Тросточку-то вашу, батюшка Алексей Сергеич, я завсегда хорошо помню», – отвечает Антип-Микромэгас да поглаживает бороду. «То-то, помни!» И барин и бурмистр, оба смеются в лицо друг другу. С дворовыми, вообще с крепостными людьми, с «подданными» (Алексей Сергеич любил это слово) он обходился кротко. «Потому, посуди, племянничек, своего-то ничего нету, разве крест на шее – да и тот медный, – на чужое зариться не моги… где ж тут быть разуму?» Нечего и говорить, что о так называемом крепостном вопросе в то время никто и не помышлял; не мог он волновать и Алексея Сергеича: он преспокойно владел своими «подданными»; но дурных помещиков осуждал и называл врагами своего звания. Он вообще дворян разделял на три разряда: на путных, «коих маловато»; на распутных, «коих достаточно», и на беспутных, «коими хоть пруд пруди». А если кто из них с подданными крут и притеснителен – тот и перед богом грешен и перед людьми виноват! Да: хорошо жилось дворовым у старика; «заглазным подданным», конечно, хуже, несмотря на трость, которою он грозил Микромэгасу. И сколько их водилось, этих самых дворовых, в его доме! И всё больше старые, жилистые, волосатые, ворчливые, в плечах согбенные, в нанковые длиннополые кафтаны облеченные – с крепким, кислым запахом! А на женской половине только и слышно было, что топот босых ног да шлюпанье юбок. Главного камердинера звали Иринархом; и кликал его всегда Алексей Сергеич протяжным криком: «И-ри-на-а-арх!» Других он звал: «Малый! Малец! Кто там есть подданный!» Колокольчиков он не терпел: что за трактир, помилуй бог! И удивляло меня то, что в какое бы время ни позвал Алексей Сергеич своего камердинера – тот немедленно являлся, словно из земли вырастал – и, сдвинув каблуки и заложив за спину руки, стоял перед барином угрюмый и как бы злой, но усердный слуга!

Щедр был Алексей Сергеич не по состоянию; но не любил, когда его величали благодетелем. «Какой я вам, сударь, благодетель!.. Я себе благо делаю – а не вам, сударь мой!» (когда он гневался или негодовал, он всегда «выкал»). «Нищему, – говаривал он, – подай раз, подай два, подай три… Ну, а коли он в четвертый раз придет – подать ему ты все-таки подай, только прибавь при сем: ты бы, братец, чем бы другим поработал – не всё ртом». – «Дяденька, – спросишь его, бывало, – если же нищий и после этого в пятый раз придет?» – «А ты и в пятый раз подай». Больных, которые к нему прибегали за помощью, он на свой счет лечил – хотя сам в докторов не верил и никогда за ними не посылал. «Матушка-покойница, – уверял он, – ото всех болезней прованским маслом с солью лечила – и внутрь давала и натирала – и всё прекрасно проходило. А матушка моя кто такая была? При Петре Первом рожденье свое имела – ты только это сообрази!»

Страница 3 из 14

Вам также может понравиться

Страница 1 из 172

Назад12172Далее