Загрузка...
Казнь Тропмана — обложка книги
Читать бесплатно онлайн

Казнь Тропмана

Автор Иван Сергеевич Тургенев
12+15 читателей
Дата написания1869-12-31
Язык книгиru
СерияЛитературные и житейские воспоминания
Возрастное ограничение12+

Описание

В январе 1870 года Иван Сергеевич Тургенев получает приглашение от М. Дюкана присутствовать при публичной казни Тропмана в Париже. Он сопровождает наблюдателей к тюрьме Рокет, где проходит подготовка к казни, обсуждение судьбы осужденного, демонстрация гильотины и, наконец, сам акт казни. Наблюдатель фиксирует атмосферу, реакцию толпы и внутреннюю стойкость Тропмана, а также выражает сомнения в моральной оправданности публичных казней.

Главный конфликт / проблема

Моральный конфликт между публичным зрелищем казни и внутренним достоинством осужденного, а также сомнения в оправданности публичных смертных казней.

Ключевые идеи

  • Приглашение Тургенева присутствовать на казни Тропмана.
  • Париж в 1870 году поглощён общественным интересом к преступлениям и казням.
  • Тургенев намерен записать свои впечатления как предупреждение и источник интереса.
  • Подготовка к публичной казни Тропмана и усиленная охрана.
  • Внутренние размышления о справедливости, прощении и роли охраны.
  • Постепенная подготовка к казни создаёт напряжённую атмосферу и демонстрирует общественное отношение к Тропману.
  • Адвокат пытается оправдать Тропмана, но его аргументы не находят отклика у присутствующих.
  • Тревога и страх перед казнью
  • Публичный ритуал и демонстрация силы
  • Внутренний конфликт наблюдателя
  • Формальность и ритуальность процесса казни в тюремном дворце.
  • Тропман как символ непокорности и внутренней стойкости перед смертью.

Вывод

Наблюдение Тургенева раскрывает жестокость и бессмысленность публичных казней, подчеркивая необходимость переосмысления таких практик и призывая к отмене публичных смертных казней.

Кому полезна

  • Историки и исследователи 19‑го века
  • Литературные критики и студенты русской литературы
  • Люди, интересующиеся вопросами смертной казни и общественных практик

Главные темы

  • Публичная казнь как общественное зрелище
  • Внутренняя стойкость и человеческое достоинство осужденного
  • Моральные и этические вопросы смертной казни

Персонажи

  • Тропман — Тропман – центральная фигура казни. Молодой, черноволосый, черноглазый, спокойный и безмятежный, не проявляющий страха или плача. Молчаливый, не произносит прощальных слов, сохраняет спокойствие в преддверии казни. Движим гордостью, стремится оставить сомнения в умах судей.
  • Дюкан — Дюкан – представитель Тургеня, участвует в обсуждении казни, шепчет о процедуре, критически относится к публичным казням.
  • Комендант — Комендант – высокий офицер с седыми усами, преданный господину, участвовал в перевороте 2 декабря. Обеспечивает порядок, предлагает глинтвейн, показывает письма Тропману, задает вопросы о виновности.
  • Священник — Священник – присутствует с Тропманом, вежливый, предлагает вино, читает молитвы, поддерживает его в последний момент.
  • М. Дюкана — М. Дюкана – известный в Париже писатель и специалист по статистике, предлагает Тургеню присутствовать на казни, автор статьи «La prison de la Roquette».
  • Г-н Клод — Г-н Клод – опытный офицер, спокойный и деловой, ведёт группу к тюрьме, задаёт вопросы Тропману о сообщниках, контролирует процесс.
  • Иван Сергеевич Тургенев — Иван Сергеевич Тургенев находится в Париже, решает воспользоваться возможностью присутствовать на казни, позже пишет об этом.
  • Принц Евгений — Принц Евгений – статуя, к которой Тургенев обещает прибыть в 11 часов вечера.
  • Автор (наблюдатель) — Автор (наблюдатель) – наблюдает за казнью, не желает вступать в разговоры, выражает страх, отвращение и сомнения в моральной оправданности публичных казней.
  • Группа наблюдателей (включая Сарду, Альберт Вольф) — Группа наблюдателей (включая Сарду, Альберт Вольф) – собралась с автором, Дюканом и Клодом, присутствует в квартире коменданта.
  • Indric — Indric – высокий, одетый в белый галстук и лёгкое пальто, держится учтиво и спокойно, считается вторым по важности после Тропмана. Демонстрирует работу гильотины.
  • Адвокат — Адвокат – курчавый, смуглолицый, одетый в серую шляпу, выступает перед господами, утверждает, что Тропман был маниакальным убийцей.

Цитаты

  • В январе месяце нынешнего (1870) года я, находясь в Париже за столом одного хорошего приятеля, получил от М. Дюкана, известного писателя и специалиста по части статистики Парижа, совершенно неожиданное приглашение присутствовать при казни Тропмана.
  • я намерен теперь рассказать все, что я видел, намерен повторить в воспоминании все тяжелые впечатления той ночи.
  • – Знаете что? – сказал мне вдруг Дюкан, – вас принимают за здешнего палача.
  • Но вдруг раздался тяжелый стук колес, и через несколько мгновений нам пришли сказать, что гильотина приехала.
  • Un maniaque! Je vais vous le pro-uver! suivez mon raisonnement!
  • Настоящее дело
  • Гильотина была готова.
  • Каморка его за тремя стенами.
  • Тропман! – произнес он своим сухим, негромким, но безапелляционным голосом. – Мы пришли известить вас, что ваша просьба о помиловании не принята и что час искупления настал для вас.
  • О, я не боюсь! (Oh! je n'ai pas peur!) – проговорил Тропман, снова обращаясь к г. Клоду. – Я не боюсь!

Сводка по автору из Wikidata

1818–1883. 伊万·谢尔盖耶维奇·屠格涅夫. русский писатель, поэт, публицист, драматург и переводчик (1818—1883)

Читать онлайн

Страница 3 из 8

V

Несколько наших «товарищей» уже собралось там опять. Любезный комендант потчевал их глинтвейном. Начались опять толки о том, продолжает ли спать Тропман, и что он должен чувствовать, и достигает ли до него шум толпы, несмотря на отдаление его каморки от улицы, и т. д. Комендант показал нам целую груду писем, адресованных на его, Тропманово, имя; он, по уверению коменданта, не желал читать их. Большая часть из них оказывалась плоскими шутками, мистификацией; но были также и серьезные, в которых его заклинали покаяться и во всем сознаться; один методистский пастор прислал целое богословское рассуждение на двадцати страницах; были и дамские записочки: в некоторых из них находились даже цветы – маргаритки, иммортели. Комендант сказал им, что Тропман попытался было испросить у тюремного аптекаря яду и написал ему об этом письмо, которое тот, разумеется, тотчас представил по принадлежности. Мне сдавалось, что наш почтенный хозяин не мог себе хорошенько растолковать, с какой стати мы принимали участие в таком – по его понятию – злом и гадком животном, каков был Тропман, – и чуть ли не приписывал наше любопытство праздности светских, статских людей, «рябчиков». Побеседовавши немного, мы начали расползаться – кто куда. В течение всей этой ночи мы скитались, по французскому выражению, как преступные души, «comme des ames en peine»; входили в комнаты, садились рядышком на стульях залы, осведомлялись о Тропмане, взглядывали на часы, зевали, опять спускались по лестнице на двор, на улицу, возвращались, садились опять… Иные рассказывали тогда анекдоты пикантного свойства, перекидывались мелкими личными известиями, слегка рассуждали о политике, о театре, об убийстве Нуара; иные пытались шутить, острить; но уж очень плохо это у них выходило – и вызывало какой-то неприятный, тотчас обрывавшийся смех, какое-то фальшивое одобрение. Я отыскал крошечный диванчик в первой комнате и, кое-как улегшись на нем, старался уснуть, и, разумеется, не уснул, даже не задремал ни на одно мгновенье. Гул толпы становился все сильнее, все гуще и непрерывней. К трем часам утра, по словам г. Клода, который входил, садился на стул, засыпал тотчас и опять исчезал, вызванный кем-нибудь из своих подчиненных, – уже набралось более двадцати пяти тысяч людей. Гул этот поражал меня сходством с отдаленным ревом морского прибоя: такое же нескончаемое, вагнеровское crescendo, не возвышающееся постоянно, а с огромными разливами и колыханьями; острые ноты женских и детских голосов взвивались, как тонкие брызги, над этим громадным гуденьем; грубая мощь стихийной силы сказывалась в нем. Притихнет на мгновенье, словно само в себя уйдет, и уляжется, и вот опять загомонило, и растет, и вздувается, и вот-вот ударит, как бы все сорвать хочет – и опять назад, и утихает, и опять растет – и нет ему конца… И что такое выражает этот шум? – думалось мне… Нетерпение, радость, злобу?.. Нет! никакому отдельному, никакому человеческому чувству не служит он отголоском… Это просто шум и гам стихии.

VI

К трем часам утра я, быть может, в десятый раз вышел на улицу. Гильотина была готова. Смутно и более странно, нежели страшно, рисовались на темном небе ее два, на три четверти аршина друг от друга отстоявшие столба с косой линией соединявшего их лезвия. Я почему-то воображал, что эти столбы должны отстоять гораздо дальше друг от дружки; эта их близость придавала всей машине какую-то зловещую стройность – стройность длинной, внимательно вытянутой, как у лебедя, шеи. Чувство отвращения возбуждал большой плетеный кузов, вроде чемодана, темно-красного цвета. Я знал, что палачи в этот кузов бросят теплый, еще содрогающийся труп и отрубленную голову… Незадолго перед тем прибывшие конные муниципалы (garde municipale) расположились широким полукругом перед фасадом тюрьмы; лошади изредка фыркали, грызли мундштуки и мотали головами; у каждой между передними ногами белели на мостовой крупные капли пены. Всадники сумрачно дремали под своими медвежьими шапками, надвинутыми на самые глаза. Линии солдат, пересекавших площадь и удерживавших толпу, отступили еще дальше: пустого пространства перед тюрьмою было уже не двести, а целых триста шагов. Я подошел к одной из этих линий и долго смотрел на теснившийся за нею народ: он кричал именно стихийно, то есть бессмысленно. Памятна мне фигура одного блузника, молодого малого лет двадцати: он стоял потупившись и ухмыляясь, словно размышлял о чем-то забавном, и вдруг вскидывал голову, разевал рот и кричал, кричал протяжно, без слов, а там опять лицо его склонялось, и он опять ухмылялся. Что происходило в этом человеке? Зачем он обрекал себя на мучительно-бессонную ночь, на почти восьмичасовую неподвижность? Слух мой не уловлял отдельных речей; лишь изредка пробивался сквозь непрестанный гам пронзительный возглас спекулянта-разносчика, продававшего брошюру о Тропмане, о его жизни, его казни и даже «о последних его словах»… или опять где-то далеко заспорят, загогочут безобразно, женщины запищат… Марсельезу в этот раз я услышал – но ее пели всего пять-шесть человек, и то с перерывами. Марсельеза получает свое значение, когда ее поют тысячи. «A bas Pierre Bonaparte![ 5]» – гаркнул крепкий голос… «У… у… а… а…» – забушевало вокруг него. Крики в одном месте внезапно приняли мерный ритм польки: раз-раз-раз! раз-раз-раз! на известный мотив: des lampions![ 6]. Тяжким духом, кислым паром несло от толпы: много вина было выпито всеми этими телами; много было тут пьяных. Недаром кабачки рдели красными точками на общем фоне картины. Ночь из тусклой стала темною; небо совсем нахмурилось и почернело. На редких, неясными призраками подымавшихся деревьях виднелись небольшие массы: это уличные мальчишки взобрались туда и свистали и верещали, как птицы, сидя промеж сучьев. Один из них свалился и, говорят, даже насмерть убился, переломил себе спину, но возбудил лишь хохот, и то ненадолго.

Возвращаясь на свою квартиру и проходя мимо гильотины, я увидел на ее площадке палача, окруженного кучкой любопытных: он для них делал «пример», или репетицию: валил стоячую, на шалнере, доску, к которой пристегивается преступник и которая, падая, приходится концом своим прямо в полукруглое отверстие между столбами; спускал топор, который тяжко и гладко стремился вниз, с глухим и торопливым рокотанием и т. п. Я не стал смотреть на эту репетицию, то есть не взобрался на гильотину: чувство какого-то моего, мне неизвестного, прегрешения, тайного стыда во мне постоянно усиливалось… Быть может, этому чувству должен я приписать то, что лошади, запряженные в фуры и спокойно жевавшие в торбах овес перед воротами тюрьмы, показались мне единственно невинными существами среди всех нас.

Опять я забился на свой диванчик и опять стал прислушиваться к шуму морского прилива…

Страница 3 из 8

Вам также может понравиться

Страница 1 из 148

Назад12148Далее