Читать бесплатно онлайн

Что такое поэзия?

Автор Иннокентий Фёдорович Анненский

0+7 читателей

personВсе книги автора

Удобнее читать в приложении

Читать в Telegram Читать в MAX Читать в VK Читать в WEB

menu_bookЧитать здесь

Язык книгиru

Возрастное ограничение0+

Жанры

критика литературоведение

Темы

поэзиялитературная критикасимволизмпоэтикаистория поэзиианализтворчествопоэттекстискусство

Описание

Книга исследует сущность поэзии, начиная с попытки дать ей определение, переходя к анализу метода ассоциативного символизма автора и завершая обзором источников и контекстов, которые формируют его взгляд.

Главный конфликт / проблема

Сложность определения поэзии и поиск подходящего метода выражения поэтического образа, который одновременно конкретен и символичен.

Ключевые идеи

Поэзия не поддаётся простому определению и существует как гипнотическая, многогранная форма искусства.
Поэтический образ и символика являются центральными инструментами, создающими внутреннее состояние читателя.
Синкретизм стиха и прозы открывает новые формы поэтического выражения.
Статья датирована 1903 г. и впервые опубликована в 1911 г. в журнале «Аполлон».
Атенский метод описывается как «ассоциативный» символизм, отличающийся от традиционного символизма.
Сокращения обозначают книги, сборники, журналы и архивы
Перечень содержит полные названия и bibliographic details
Поэзия как наследие мифологии и как форма живописи
Критика символизма и прерафаэлитского движения как проявления эгоизма и оторванности от общества

Вывод

Поэзия остаётся живой силой, способной проникать в индивидуальность и коллективную психику, и её истинная ценность заключается в свободном, гипнотическом взаимодействии с читателем.

Кому полезна

Студенты и преподаватели поэзии
Литературные критики
Писатели и поэты
Любители поэзии

Главные темы

Определение поэзии
Метод ассоциативного символизма
Роль образа и гипноза
Исторический и культурный контекст

Персонажи

Иннокентий Анненский — Автор книги, выражает особенности своего творческого метода, подчеркивая его отличия от символистской школы.
Шарль Бодлер — Автор цитирует его сонет, чтобы показать символический язык, упомянутый в сборнике «Цветы зла».
Гомер — Упоминается как источник символов и мифов, влияющих на поэзию.
Вяч. Иванов — Определяет метод Анненского как «ассоциативный» символизм и выделяет его отличия от традиционного символизма.
Камиль Моклер — Французский писатель‑символист, чье произведение упоминается как источник.
Пьер‑Жозеф Прудон — Автор трактата «Искусство, его основания и общественное назначение».
Макс Нордау (Зидфельд) — Автор критики современного европейского литературы, в которой он осуждает символистов и прерафаэлитов.
Орфей — Упоминается как символ завершения эпохи поэзии.

Цитаты

Этого я не знаю. Но если бы я и знал, что такое поэзия, то не сумел бы выразить своего знания…
Музыка стиха, или прозы, или той новой формы творчества, которая в наши дни (Метерлинк, Клодель) рождается от таинственного союза стиха с прозой.
"Написана в 1903 г. — набросок вступления к первой книге стихов"
"Как различен от этого символизма по методу и по духу, тот другой, который пишет на своем знамени a realibus ad realiora и сразу же называет предмет, прямо определяя и изображая его ему присущими, а не ассоциативными признаками"
КО — «Книга отражений».
ГБЛ — Отдел рукописей Государственной библиотеки СССР им. В. И. Ленина.
«Поэзия есть пережиток мифологии»
«Поэзия как живопись»

Сводка по автору из Wikidata

1855–1909. Innokenti Fiodorovitch Annenski. русский поэт, драматург, переводчик, критик, педагог и административный деятель образования

Читать онлайн

Страница 2 из 5

Я не знаю, о чем думаете вы, читатель, перечитывая этот сонет. Для меня он подслушан поэтом в осенней капели. Достоевский тоже слушал эту капель и не раз: «Целые часы, — говорит он, — проходили таким образом, дремотные, ленивые, сонливые, скучные, словно вода, стекавшая звучно и мерно в кухне с залавка в лохань» («Господин Прохарчин». Соч. Дост. 1, 174, изд. 1886 г.).

Сонет Бодлера есть отзвук души поэта на ту печаль бытия, которая открывает в капели другую, созвучную себе мистическую печаль. Символы четырнадцати строк Бодлера — это как бы маски или наскоро наброшенные одежды, под которыми мелькает тоскующая душа поэта, и желая, и боясь быть разгаданной, ища единения со всем миром и вместе с тем невольно тоскуя о своем потревоженном одиночестве. Но, может быть, вы найдете мой пример мало характерным. Хотите, возьмем кого-нибудь постарше… Может быть, Гомера. Один старый немецкий ученый просил, чтобы его последние минуты были скрашены чтением «Илиады», хотя бы каталога кораблей.[ 9] Этот свод легенд о дружинниках Агамемнона, иногда просто их перечень, кажется нам теперь довольно скучным; я не знаю, что любил в нем почтенный гелертер — свои мысли и труды или, может быть, романтизм своей строгой молодости, первую любовь, геттингенскую луну и каштановые деревья? Но я вполне понимаю, что и каталог кораблей был настоящей поэзией, пока он внушал. Имена навархов, плывших под Илион,[10] теперь уже ничего не говорящие, самые звуки этих имен, навсегда умолкшие и погибшие, в торжественном кадансе строк, тоже более для нас не понятном, влекли за собою в воспоминаниях древнего Эллина живые цепи цветущих легенд, которые в наши дни стали поблекшим достоянием синих словарей, напечатанных в Лейпциге.[ 11] Что же мудреного, если некогда даже символы имен под музыку стиха вызывали у слушателей целый мир ощущений и воспоминаний, где клики битвы мешались со звоном славы, а блеск золотых доспехов и пурпуровых парусов с шумом темных эгейских волн?

Удивление перед героическими силуэтами Одиссеев и Ахиллов еще связывает нас кое-как с древними почитателями Гомера, но было бы просто смешно сводить живую поэзию с ее блеском и ароматом на академические линии во вкусе Корнелиуса[12] и Овербека.[ 13]

Итак, значит, символы, т. е. истинная поэзия Гомера, погибли? О нет, это значит только, что мы читаем в старых строчках нового Гомера, и «нового», может быть, в смысле разновидности «вечного».

Когда люди перестали различать за невнятным шорохом гекзаметра плеск воды об ахейские весла, дыхание гребцов, злобу настигающего и трепет настигаемого, они стали искать у Гомера новых символов, вкладывать в его произведения новое психическое содержание. «Одиссея» в переводе Фосса[14] тоже прекрасна, только античность точно преломилась у немецкого переводчика в призме немецкой пасторали. Среди гекзаметров, говорящих о семье Алкиноя, нет-нет да и послышатся гулкие звонки темно-красных коров с черными глазами, пахнет парным молоком, мелькнут зеленые шнуровки, большие красные руки, честный Ганс на его деревянных подошвах; вот медленно раскуривается чья-то трубка, а вот и пастор в черной шляпе и с палкой, сгорбившись, проходит около церковной ограды.

Но тревожной душе человека XX столетия добродетель пасторали едва ли ближе бранной славы эпоса, и символы Гомера возбуждают в нас уже совсем другие эстетические эмоции. Ахилл дразнит нашу фантазию своей таинственной и трагической красотой. Волшебница Кирка рисуется нам с кошачьей спиной, как у Берн-Джонса,[15] а на Елену мы уже не можем смотреть иначе, как сквозь призму Гете или Леконта де Лиля.[ 16]

Ни одно великое произведение поэзии не остается досказанным при жизни поэта, но зато в его символах надолго остаются как бы вопросы, влекущие к себе человеческую мысль. Не только поэт, критик или артист, но даже зритель и читатель вечно творят Гамлета.

Поэт не создает образов, но он бросает веками проблемы. Между дантовской Беатриче и «Мадонной звезды» Фра Беато, несмотря на родственность концепций, лежит целая пропасть. Задумывались ли вы когда-нибудь над безнадежностью иллюстраций поэзии? Конечно, карандашные рисунки Боттичелли[17] безмерно интереснее банальной роскоши Доре[18] и его вечного грозового фона. Но даже в усиленно строгих штрихах нежного кватрочентиста мы видим не столько Данте, сколько любовь Боттичелли к Данте. И если бы даже сам Данте Габриэль Россетти[19] попробовал кистью передать нам Офелию, то неужто, бессильно подпадая ее очарованию, вы бы ни на минуту не оскорбились за ту вечную Офелию, которая может существовать только символически, в бессмертной иллюзии слов?

Создания поэзии проектируются в бесконечном. Души проникают в них отовсюду, причудливо пролагая по этим облачным дворцам вечно новые галереи, и они могут блуждать там веками, встречаясь только случайно.

Но вернемся к первому из определений поэзии, о которых я говорил выше. Последним из поэтов был Орфей. Отчего же был? Разве черное весло Орфея красивее в золотистом тумане утра, чем в алых сумерках? Золотой век поэзии в прошлом — это постулат, но даже не Евклидов. Я вовсе не думаю в с уверять, что Ренье[20] более поэт, чем Гюго, но зачем же закрывать глаза на эволюцию, которая и в поэзии совершается столь же неизменным образом, как во всех других областях человеческого духа?

Наследие поэтического стиля кажется нам все более и более громоздким. Хочется уйти куда-нибудь от этих банальных метафор, наивных гипербол и отделаться, наконец, от этих метких общих мест.

Грубый факт, все, что не успело стать свободной мыслью, частью моего я, мало-помалу теряет власть над поэзией. Факт диккенсовского героя напрасно надевал маски то археологии, то медицины, то этнографии, то психологии, то истории — в нем не становилось от этого больше силы внушения. Куда, в самом деле, девалась пресловутая фотография действительности и где все эти протоколы, собственные имена, подобранные из газетных хроник и т. д.? Красота свободной человеческой мысли в ее торжестве над словом, чуткая боязнь грубого плана банальности, бесстрашие анализа, мистическая музыка недосказанного и фиксирование мимолетного — вот арсенал новой поэзии.

С каждым днем в искусстве слова все тоньше и все беспощадно-правдивее раскрывается индивидуальность с ее капризными контурами, болезненными возвратами, с ее тайной и трагическим сознанием нашего безнадежного одиночества и эфемерности. Но целая бездна отделяет индивидуализм новой поэзии от лиризма Байрона и романтизм от эготизма.[ 21]

С одной стороны — я, как герой на скале, как Манфред, демон; я политического борца; а другой я, т. е. каждый, я ученого, я, как луч в макрокосме; я Гюи де Мопассана и человеческое я, которое не ищет одиночества, а напротив, боится его; я, вечно ткущее свою паутину, чтобы эта паутина коснулась хоть краем своей радужной сети другой, столь же безнадежно одинокой и дрожащей в пустоте паутины; не то я, которое противопоставляло себя целому миру, будто бы его не понявшему, а то я, которое жадно ищет впитать в себя этот мир и стать им, делая его собою.

Страница 2 из 5

Назад 1 2 3…5 Далее