Загрузка...
Вечные спутники — обложка книги
Дата написания1896-12-31
Язык книгиru
Язык оригинала0
Возрастное ограничение12+

Описание

Книга представляет собой критический обзор влияния античной, ренессансной и романтической культур на современное искусство и общество, анализируя работы великих авторов, их философские идеи и исторический контекст.

Главный конфликт / проблема

Сохранение истинного смысла классических произведений и их влияние на современное общество.

Ключевые идеи

  • Субъективная критика раскрывает внутреннюю душу писателя и его восприятие искусства.
  • Древнегреческий дух пронизывает ренессанс и продолжает влиять на современную культуру.
  • Ренан подчёркивает простоту и спокойствие своего стиля, противопоставляя его яркому стилю Тэна.
  • Эпоха Марка Аврелия – время философского созерцания и внутреннего спокойствия, но с внешними угрозами.
  • Марк Аврелий как философский император стремился к справедливости, реформам и внутреннему спокойствию.
  • Личная жизнь и беспокойство Марка Аврелия о будущем и о своём сыне подчёркивают его человеческую сторону.
  • Плиний Младший упоминается как часть контекста, но не раскрывается в деталях.
  • Письмо Плиния как окно в повседневную жизнь римского гражданина.
  • Размышления о литературе, риторике и их роли в обществе.
  • Опыт и наблюдения Плиния о тирании Домициана и дружбе с Тацитом.
  • Сочувствие к гладиаторским играм и к рабам как проявление гуманности.
  • Humanitas как высшая ценность, объединяющая личную радость и общественное благо.

Вывод

Книга подчёркивает необходимость глубокого понимания исторического контекста и критического подхода к современным интерпретациям, чтобы сохранить и передать богатство культурного наследия.

Кому полезна

  • Ученые и исследователи в области истории и литературы
  • Студенты, изучающие культурные и философские традиции
  • Любители классической и современной литературы

Главные темы

  • Историко‑культурный анализ литературы
  • Философия и искусство
  • Влияние античности и ренессанса на современное общество

Персонажи

  • Марк Аврелий — Воспитывался в семье Антонинов, обучался стоицизму и стал философским императором. Стремился к справедливости и внутреннему спокойствию, руководил войнами против германцев, реформировал римское право и подавил гладиаторские игры. Его личная жизнь, отношения с женой Фаустиной и сыном Коммодом, а также смерть символизируют конец эпохи философских императоров.
  • Плиний Младший — Писатель и государственный деятель, описывающий повседневную жизнь, литературные размышления и политические события. В письмах рассказывает о работе над сочинением, прогулках, чтении латинских и греческих речей, а также о переживаниях во время правления Домициана и Везувийского извержения. Он проявляет аскетизм, радость жизни, щедрость и любовь к природе.
  • Дон Педро Кальдерон — Бывший военный, позже монах, автор автосакраментальных драм, пронизанных католическим символизмом. Путешествовал по Италии и Фландрии, вступил в монашеский орден в 1650‑х, умер в 1681. Его пьесы, как «Поклонение Кресту», исследуют честь, любовь, веру и воли через дуэли, интриги и духовные испытания.
  • Монтень — Философ-скептик, наблюдатель жизни, отвергающий строгие системы в пользу естественного подхода. Критик законов, власти, религии, видит в природе высшую гармонию. Смерть рассматривает как естественный конец, а жизнь — как временное явление, подверженное эмоциям и обстоятельствам.
  • Гёте — Видит в природе проявление божественного, считает, что наука и религия дополняют друг друга. В молодости встречался с Наполеоном, размышлял о природе, науке и религии, убеждался в взаимосвязи знания и веры.
  • Флобер — Убежден, что искусство выше жизни, художник отделён от морали. Его письма подчёркивают отстранённость от эмоций и традиций, стремление к высшей эстетике.
  • Ибсен — Показывает, как стремление к высшей эстетике приводит к отчуждению от общества и внутреннему конфликту, критика традиций и поиск свободы.
  • Достоевский — Исследует психологию персонажей, показывая, как мораль и искусство переплетаются, создавая глубокую психологию и внутренний конфликт.
  • Родион Раскольников — Убеждён в теории сверхчеловека, оправдывает убийство старухи, но испытывает внутренний конфликт и сомнения. Ведёт разговоры с Соней Мармеладовой, Порфирием, страдания Дуни и матери.
  • Пушкин — Поэт-мыслитель, чьи идеи о свободе, природе и культуре влияют на русскую литературу. Баланс между отречением от Я в Боге и обожествлением своего Я в героизме, критика современной русской культуры.
  • Гоголь — Писатель, видящий в Пушкине проявление русской души, влияющий на русскую литературу.
  • Мигель Сервантес — Относится к своему роману скромно, не осознаёт его величия, допускает ошибки. Сатирический роман, критика рыцарских романов, персонажи Дон Кихот и Санчо Панса.

Цитаты

  • Внутри меня возникло чувство, что я уже где-то и когда-то видел и пережил, только не в книгах.
  • Греческое спокойствие и совершенная чистота линий в мадоннах Рафаэля, который считал греков своими учителями.
  • О, да, все мы готовы скорбеть о Марке Аврелии, как будто вчера он еще умер.
  • Ты спрашиваешь, как я провожу дни на моей тосканской вилле?
  • Вечные деревенские жалобы заставляют меня еще сильнее любить нашу литературу, наши городские дела.
  • "Nihil desperare, muli rei fidere" – стоический девиз Плиния.
  • "otiosum esse, quam nihil agere" – призыв к спокойствию и тишине.
  • Воля – таково основное вдохновение всякого драматического действия.
  • Кальдерон – глубочайший мистик, но отнюдь не философ.
  • «Стоит только обратить внимание на странные небрежности, противоречия, ошибки, которыми кишит первая часть романа, чтобы найти в этом явное доказательство, что автор начал свое произведение в минуту дурного расположения духа…»

Сводка по автору из Wikidata

1865–1941. 德米特里·梅列日科夫斯基. русский писатель, поэт, литературный критик, переводчик, историк, религиозный философ, общественный деятель (1865—1941)

Читать онлайн

Страница 2 из 106

Акрополь

Мне давно хотелось побывать в Афинах. Это была моя мечта в продолжение многих лет.

Я проехал через Южную Францию в Северную Италию. Недели три прожил во Флоренции. Удивительный город. Благодаря солнечному свету, чистому и нежному, благодаря воздуху, мягкому и прозрачному, о каком мы в Петербурге и понятия не имеем, все там кажется прекрасным, каждый предмет, даже самый прозаический, скульптурным. Краски – не столь яркие, как, например, в Неаполе или Венеции, скорее тусклые и однообразные, но зато очертания далеких холмов, деревьев на горизонте, средневековых зданий, – каждая форма, каждая выпуклость точно из особенного драгоценного вещества. Живешь в этом солнечном свете, в этом воздухе, как в непрерывном сне.

По этому берегу мутного Арно ходил Данте Аллигиери и обдумывал «Божественную комедию». От каждого стиха мрачной поэмы веет флорентийским воздухом, на страшных описаниях «Ада» виден как будто слабый отблеск этого нежного солнца. Вот на склоне горы, среди кипарисов, вилла Пальмьери, где происходило знаменитое собрание дам и кавалеров, рассказывавших друг другу сказки во время флорентийской чумы, как о том передает веселый Боккачио в «Декамероне». Вот холм, где некогда была обсерватория Галилея. Вот дом Микель-Анжело Буонаротти. Я вхожу в него, вижу его рисунки, модели и рукописи. Вот народная площадь;[1] собор Marie del Fiore;[2] «райские» двери крестильницы, вылитые из бронзы великим Гиберти; Венера Медичейская… Это сделал на маленьком клочке земли маленький народ. Что это были за люди – как они жили, как были не похожи на нас, сильные и свободные!

Дворец Питти,[3] в котором собраны самые нежные, воздушные создания кисти Рафаэля, Бартоломео, Тициана, Мурильо, Джиорджионе, весь построен из огромных кусков дикого камня, даже неотесанного. Эти люди так любили все простое, прямо вышедшее из рук природы, что боялись исказить первобытную красоту камня, обтесывая и сглаживая неровности. Глыбы нагромождены на глыбы, в основании дворца, точно скалы; столь царственного здания больше нет нигде на земле. Кое-где, среди серого, грубого камня, львиные головы с открытой пастью, из которой бьет вода в мраморные бассейны… Зодчий презирает все, что искусственно и вычурно. Да, нужно быть таким простым, таким первобытно-искренним, чтобы быть великим. Чувствуется, что этот дворец выстроил себе не мелкий тиран, а сильный человек, вышедший из лона великого народа. И во всем – дух народа. Тут понимаешь, что значит не любить своего народа, какое безумие надеяться что-нибудь создать вне его и без него.

Таланты, как Гирландайо или Вероккио – художники, подготовившие расцвет флорентийской живописи, – могли возникнуть и в другой стране и в другую эпоху. Но нигде в мире они не имели бы того значения, как именно на этом маленьком клочке земли, у подошвы Сан-Миньято,[4] на берегах мутно-зеленого Арно.[ 5] Только здесь у Гирландайо мог явиться такой ученик, как Буонаротти, у Вероккио – Леонардо-да-Винчи. Нужна была атмосфера флорентийских мастерских, воздух, насыщенный запахом красок и мраморной пыли, для того, чтобы распустились редкие цветы человеческого гения. Как будто мрачный и пламенный дух неукротимого народа долго томился в своей немоте, искал воплощения и не мог найти. Он едва брезжит, как бледная полоска в утренних тучах, – в больших глазах еще иконописных, полувизантийских мадонн Чимабуэ, он проясняется в реализме Джиотто, сияет уже ярким светом у Гирландайо, у Вероккио, на время отклоняется в религиозной живописи Фра Анжелико, чтобы вдруг, наконец, как молния, все озарить – в Микель-Анжело и Леонардо-да-Винчи. Какое торжество для народа! Отныне флорентийский дух нашел себе полное выражение, неистребимую форму.

Вокруг могут происходить всевозможные перевороты, все может рушиться: Флоренция Возрождения сама себя нашла, она бессмертна, как Афины Перикла, как Рим Августа. Я узнаю резец Донателло в отчеканенных, металлически звучных терцинах Аллигиери. На всем печать свободного флорентийского духа. Он чувствуется в самых ничтожных подробностях архитектуры: в прекрасных чугунных грифонах,[6] которые вбиты в камень на уличных перекрестках по углам палаццо, чтобы поддерживать факелы ночью. Так в двустишии греческой эпиграммы я узнаю дух Гомера, в обломке мрамора, наполовину скрытом мхом и землей, – стиль ионической колонны. На всех созданиях истинно великих культур, как на монетах, отчеканен лик одного властелина. Этот властелин – гений народа.

Чем больше я всматривался в создания Renaissance'a, тем более чувствовал, что невозможно проникнуть в дух нового человека, не побывав в Греции, не увидев собственными глазами воплощение древнего эллинского духа. Он лежит как глубочайшая, иногда бессознательная, основа во всем, что творят истинно прекрасного и вечного художники новых времен. Есть греческое спокойствие и совершенная чистота линий в мадоннах Рафаэля, который считал греков своими учителями. В библиотеке Лаврентия Медичи я встретил, рядом с древними рукописями Данте и Петрарки, «Энеиду» Виргилия на пергаменте VI века. Недаром божественный Виргилий – спутник Данте в Аду средних веков. Когда я смотрел на бронзовые двери крестильницы и любовался воздушными, чисто эллинскими складками туник древнебиблейских женщин в сценах из «Пятикнижия» Моисея, мне вспоминалось невольно то, что я видел раньше в помпейских картинах. В бронзе Гиберти – та же древняя грация, полнота жизни и спокойствие, как в обнаженном теле юноши Давида у Микель-Анжело, в его Леде и Вакхе. И тот же отблеск эллинской музы в терцинах Данте. Всюду во Флоренции неотступное воспоминание о ней. Что же люди создали там, на клочке каменистой, бесплодной аттической земли? Почему народы через двадцать веков после торжества христианской проповеди, уничтожившей Олимп, не могут забыть о веке Перикла? Что там было? Я понимал, что никакими книгами, никакими словами нельзя передать эллинского духа. Должно быть, то же чувство, непреодолимое и священное, влекло средневековых пилигримов в Иерусалим, которое теперь влечет меня в Акрополь…

Несмотря на все мои ожидания, и, может быть, именно благодаря им, Адриатическое море на меня не произвело особенного впечатления – море как море.

Так бывает почти всегда: когда приближаешься к тому, чего слишком долго и сильно желал, сердцем овладевает непонятная грусть и разочарование. И я смутно начинал бояться, что Афины не дадут мне того, чего я ожидал.

Впечатление от моря не сравнимо ни с чем и всегда ново. Нельзя налюбоваться изменчивостью и постоянством «свободной стихии». Каждое мгновение она принимает новые оттенки, у нее нет мертвенной неподвижности гор: она живет. И вместе с тем, от первого дня творения и до последнего, море остается таким, как было – оно неизменно.

В природе нет ничего величественнее простой черты горизонта там, где вода сливается с небом. Все другие, более сложные линии и очертания на земле, как бы они ни были прекрасны, кажутся ничтожными перед этим величайшим, доступным для людей, символом бесконечности.

Страница 2 из 106

Вам также может понравиться

Страница 1 из 19

Назад1219Далее