Загрузка...
Красный смех (сборник) — обложка книги
Читать бесплатно онлайн

Красный смех (сборник)

Автор Леонид Николаевич Андреев
12+2000109 читателей
Дата написания1970-01-01
Язык книгиru
Язык оригинала0
СерияРусская классика XX века
Возрастное ограничение12+
Темы
сборник рассказов

Описание

Книга «Красный смех (сборник)» представляет собой собрание эпизодов, в которых личные трагедии, предательство и разрушительные войны переплетаются с внутренними конфликтами и поиском смысла. Через судьбы священника Василия Фивейского, Иуды Искариота, заключенных, чиновников и демонов автор исследует, как вера, мораль и психика реагируют на испытания и как они влияют на общество.

Главный конфликт / проблема

Сочетание личных трагедий, предательства и разрушительных войн, которые заставляют героев искать смысл и сталкиваться с внутренними и внешними конфликтами.

Ключевые идеи

  • Трагедия и потеря как источник внутреннего кризиса
  • Сложность сохранения веры и служения в условиях личной боли
  • Символика зимы и света как контрастов к внутреннему миру персонажей
  • Взаимодействие человека и идиота как отражение одиночества и поисков смысла
  • Метафора холодного одиночества и внутреннего света
  • Иуда стремится продать Иисуса за 30 серебреников, несмотря на внутренний конфликт
  • Он одновременно проявляет заботу о Иисусе и предостерегает учеников о опасности
  • Внутренний конфликт Иуды приводит к его предательству, несмотря на попытки сохранить Иисуса
  • Иуда как символ внутреннего конфликта и предательства
  • Проблема восприятия и осуждения в обществе
  • Тема судьбы и неизбежности
  • Влияние войны и безумия на человеческую душу

Вывод

Книга приводит к выводу, что человеческая слабость, предательство и война приводят к разрушению, но вера и поиск смысла могут дать утешение и понимание.

Кому полезна

  • Читатели, интересующиеся психологией и философией
  • Люди, изучающие религиозные и моральные вопросы
  • Те, кто интересуется историей и социальными конфликтами

Главные темы

  • Внутренний кризис и вера
  • Предательство и мораль
  • Безумие войны и разрушения

Персонажи

  • Василий Фивейский — Скромный и трудолюбивый, но внутренне потрясённый смертью сына и алкоголизмом жены. Его вера испытывается, он пытается сохранить духовную стойкость.
  • Иуда Искариот — Иуда – хитрый, но внутренне конфликтующий человек, который пытается продать Иисуса за 30 серебреников, одновременно проявляя заботу о нём и предупреждая учеников о опасности. Показывает безразличие к событиям, но испытывает жгучее любопытство и внутренний конфликт. Он следит за Иисусом, участвует в аресте и в последующем суде, но в итоге совершает самоубийство.
  • Иисус — Центральная фигура, которую Иуда пытается продать, но также заботится о нём Символ жертвы и спасения, объект предательства и распятия.
  • Идиот — Рожденный после смерти сына, имеет умственные ограничения, усиливает чувство безысходности у семьи. Лицо, которое работает с картонными коробочками, постоянно произносит «Па‑па» и кажется погружённым в собственный мир.
  • Жена Василия — Алкоголичная, отчаянная, пытается найти утешение в пьянстве. Её состояние ухудшается после смерти сына и рождения идиота.
  • О. Василий — Человек, который ценит свет и тепло лампы, пытается найти утешение в чтении и наблюдении за окружающим миром.
  • Антон Игнатьевич — Сын отца, академически успешный, но чувствует себя непонятым и отвергнутым. Переходит от шуток к реальному плану убийства.
  • Сергей Головин — Крепкий, жизнерадостный, но внутренне переживающий страх смерти. Старается укреплять тело, но страх усиливается.
  • Д-р Керженцев — Психически нестабильный человек, обвиняющий себя в безумии и пытающийся доказать это экспертам.
  • Николай Дмитриевич Масленников — Рискованный игрок, часто проигрывает, но не теряет надежды. Его исчезновение и смерть становятся ключевыми событиями.
  • Яков Иванович — Сухой старичок, строго придерживается правил, никогда не играет более четырёх.
  • Евпраксия Васильевна — Молодая женщина, 43 года, любит выигрывать и откладывать деньги в копилку.

Цитаты

  • Я – верю.
  • Вася, зачем ты обижаешь киску?
  • Па‑па!
  • И, проходя, увидел человека, слепого от рождения…
  • Тридцать серебреников – вот сколько мы дадим.
  • Иуда из Кариота, рыжий, безобразный иудей, рожденный среди камней!
  • «Иуда равнодушно слушал то, что говорили про него, поглощенный чувством всепобеждающего жгучего любопытства.»
  • «Иуда закрыл глаза. Ждет.»
  • Это красный смех. Когда земля сходит с ума, она начинает так смеяться.
  • Он смотрел из окна, и один маленький увидел меня, улыбнулся и взглядом попросился ко мне.

Сводка по автору из Wikidata

1871–1919. 列昂尼德·尼古拉耶维奇·安德列耶夫. российский прозаик, драматург, публицист (1871—1919)

Читать онлайн

Страница 2 из 167

Первый мой, однако, литературный опыт был вызван не столько влечением к литературе, сколько голодом. Я был на первом курсе в петербургском университете, очень серьезно голодал и с отчаянием написал прескверный рассказ «О голодном студенте». Из редакции «Недели», куда я самолично отнес рассказ, мне его вернули с улыбкой. Не помню, куда он девался. Потом были и серьезные попытки проникнуть в литературу: посылал я рассказы и в «Северный вестник», и в «Ниву», и уж не помню куда и отовсюду получал отказ, в общем совершенно справедливый – вещи были плохи. Но меня эти неудачи привели к тому, что к окончанию университета, т. е. к 27 годам, я уже совершенно не думал о литературе, серьезно решил стать присяжным поверенным.

Но здесь вмешалась в дело «случайность». Между прочим, сам я «случайности» не признаю и прибегаю к этому выражению только в целях упрощения рассказа. Дело заключалось в том, что один знакомый адвокат, знавший о моих попытках писательствовать и даже непосредственно знакомый с некоторыми из моих неудачных рассказов, предложил мне место судебного репортера в газете «Московский вестник». Как репортер, я заслужил одобрение, месяца через два перекочевал в только что возникшую газету «Курьер», а дальше все уже пошло по-писаному: сперва репортаж, потом маленькие фельетоны, потом большие, потом робкая пасхально-праздничная беллетристика и так далее. Здесь мой путь, как мне кажется, ничем не отличается от пути всякого иного беллетриста, начавшего свою литературную деятельность в газете. Работал я очень много, но в деньгах нуждался: половину у меня черкала цензура, а за другую половину оставалось по тогдашней построчной плате не так уж много. Помню, что за рассказ «Большой шлем» я получил 18, не то 19 рублей. В редакции «Курьера» ко мне относились хорошо, чувствовал я там себя превосходно и, подпав под гипноз типографской краски, без всякого дела просиживал ночи в типографии с секретарем И. Д. Новиком. Благодарную память храню я и о редакторе нашей газеты Я. А. Фейгине.

Как первым моментом моего сознательного отношения к книге я считаю чтение Писарева, так пробуждением истинного интереса к литературе, сознанием важности и строгой ответственности писательского звания я обязан Максиму Горькому. Он первый обратил серьезное внимание на мою беллетристику (именно на первый напечатанный мой рассказ «Баргамот и Гараська»), написал мне и затем в течение многих лет оказывал мне неоценимую поддержку своим всегда искренним, всегда умным и строгим советом. В этом смысле знакомство с Максимом Горьким я считаю для себя, как для писателя, величайшим счастьем, и если говорить о лицах, оказавших действительное влияние на мою писательскую судьбу, то я могу указать только на одного Максима Горького – исключительно верного друга литературы и литератора. Только известная сдержанность по отношению к нему заставляет меня удержаться от более горячего выражения чувства признательности и чувства глубокого, единственного уважения.

Постараюсь коротко ответить и на некоторые вопросы второстепенного значения.

Первый мой рассказ, «Баргамот и Гараська», написан под исключительным влиянием Диккенса и носит на себе заметные следы подражания.

Серьезных цензурных препятствий в моей беллетристической работе не встречал. Некоторые гонения испытывал уже после того, как вещь была напечатана или поставлена в театре.

Первый критический отзыв, который, я знаю, принадлежит А. А. Измайлову, – он очень доброжелательно отнесся к моему рассказу «Жили-были». Вообще, до появления первого моего тома критических статей обо мне не было.

Сейчас я материально обеспечен.

Январь 1910 г.

Жизнь Василия Фивейского

1

Над всей жизнью Василия Фивейского тяготел суровый и загадочный рок. Точно проклятый неведомым проклятием, он с юности нес тяжелое бремя печали, болезней и горя, и никогда не заживали на сердце его кровоточащие раны. Среди людей он был одинок, словно планета среди планет, и особенный, казалось, воздух, губительный и тлетворный, окружал его, как невидимое прозрачное облако. Сын покорного и терпеливого отца, захолустного священника, он сам был терпелив и покорен и долго не замечал той зловещей и таинственной преднамеренности, с какою стекались бедствия на его некрасивую, вихрастую голову. Быстро падал и медленно поднимался; снова падал и снова медленно поднимался – и хворостинка за хворостинкой, песчинка за песчинкой трудолюбиво восстановлял он свой непрочный муравейник при большой дороге жизни. И когда он сделался священником, женился на хорошей девушке и родил от нее сына и дочь, то подумал, что все у него стало хорошо и прочно, как у людей, и пребудет таким навсегда. И благословил бога, так как верил в него торжественно и просто: как иерей и как человек с незлобивой душою.

И случилось это на седьмой год его благополучия, в знойный июльский полдень: пошли деревенские ребята купаться, и с ними сын о. Василия, тоже Василий и такой же, как он, черненький и тихонький. И утонул Василий. Молодая попадья, прибежавшая на берег с народом, навсегда запомнила простую и страшную картину человеческой смерти: и тягучие, глухие стуки своего сердца, как будто каждый удар его был последним; и необыкновенную прозрачность воздуха, в котором двигались знакомые, простые, но теперь обособленные и точно отодранные от земли фигуры людей; и оборванность смутных речей, когда каждое сказанное слово круглится в воздухе и медленно тает среди новых нарождающихся слов. И на всю жизнь почувствовала она страх к ярким, солнечным дням. Ей чудятся тогда широкие спины, залитые солнцем, босые ноги, твердо стоящие среди поломанных кочанов капусты, и равномерные взмахи чего-то белого, яркого, на дне которого округло перекатывается легонькое тельце, страшно близкое, страшно далекое и навеки чужое. И много времени спустя, когда Васю похоронили и трава выросла на его могиле, попадья все еще твердила молитву всех несчастных матерей: «Господи, возьми мою жизнь, но отдай мое дитя!»

Скоро и все в доме о. Василия стали бояться ярких летних дней, когда слишком светло горит солнце и нестерпимо блестит зажженная им обманчивая река. В такие дни, когда кругом радовались люди, животные и поля, все домочадцы о. Василия со страхом глядели на попадью, умышленно громко разговаривали и смеялись, а она вставала, ленивая и тусклая, смотрела в глаза пристально и странно, так что от взгляда ее отворачивались, и вяло бродила по дому, отыскивая какие-нибудь вещи: ключи, или ложку, или стакан. Все вещи, какие нужно, старались класть на виду, но она продолжала искать и искала все упорнее, все тревожнее, по мере того как все выше поднималось на небе веселое, яркое солнце. Она подходила к мужу, клала холодную руку на его плечо и вопросительно твердила:

– Вася! А Вася?

– Что, милая? – покорно и безнадежно отвечал о. Василий и дрожащими загорелыми пальцами с грязными от земли, нестрижеными ногтями оправлял ее сбившиеся волосы. Была она еще молода и красива, и на плохонькой домашней ряске мужа рука ее лежала как мраморная: белая и тяжелая. – Что, милая? Может быть, чайку бы выпила – ты еще не пила?

Страница 2 из 167

Вам также может понравиться

Страница 1 из 402

Назад12402Далее