Загрузка...
На рубеже Азии. Очерки захолустного быта — обложка книги
Читать бесплатно онлайн

На рубеже Азии. Очерки захолустного быта

Автор Дмитрий Наркисович Мамин-Сибиряк
12+4 читателей
Дата написания1881-12-31
Язык книгиru
Возрастное ограничение12+

Описание

Книга представляет собой автобиографический очерк, в котором автор описывает семейные испытания, духовное образование, возвращение к корням и критический взгляд на литературную среду XIX‑века.

Главный конфликт / проблема

Семейные испытания и поиск духовного пути в условиях бедности и социальных конфликтов

Ключевые идеи

  • Семейная гордость и ценность чистоты как отражение прошлого благополучия.
  • Трудности и бедность, усугубляемые переводом отца в менее благополучный завод.
  • Роль старшего брата Аполлона как символа надежды и семейной поддержки.
  • Сохранение традиций и иерархии в деревне
  • Путь к духовному образованию как путь самопознания
  • Любовь и семейные конфликты как движущие силы сюжета
  • Память о семье и друзьях как источник силы и утешения.
  • Проблема забвения и «замолчания» людей, оказавшихся в тени истории.
  • Влияние времени на людей и их окружение: старение, упадок, но сохранение духа.
  • Сила природы и простых мест как способ восстановления внутреннего равновесия.
  • История публикации и редакционные решения повести «На рубеже Азии»
  • Критический диалог о художественности и роли критики в литературе XIX‑века

Вывод

Книга подчёркивает, что память о прошлом, семейные ценности и трудолюбие помогают преодолевать трудности и сохранять смысл жизни.

Кому полезна

  • читатели, интересующиеся русской литературой и историей
  • исследователи семейных и социальных структур XIX‑века
  • люди, ищущие вдохновение в семейных ценностях и духовном поиске

Главные темы

  • семейные ценности и гордость
  • бедность и трудолюбие
  • духовное образование и наставничество
  • память и наследие
  • критика литературной среды

Персонажи

  • Кирша — Образованный молодой человек, стремящийся к духовному образованию, эмоционально затронутый событиями прошлого, ищет связь с семьёй и воспоминаниями.
  • Викентий Афанасьевич — Вспыльчивый, добрый священник, переживший конфликт с секретарём Лядвиевым, переводённый в Таракановку. Его смерть оставила глубокий след в жизни сына.
  • Мать — Трудолюбивая, скромная, хранит чистоту дома, шьёт платья, поддерживает семью, помогает примирить враждующие кланы.
  • Аполлон — Учится в семинарии, приносит подарки, символ надежды и гордости семьи. Женится на Олимпиаде Павловне, служил два года, потом умер, оставив память о своей службе.
  • Надя — Красивая, жизнерадостная, любит читать и писать, часто участвует в семейных делах. Живёт с матерью, пытается примирить семьи.
  • Верочка — Трудолюбивая, выдержанная, помогает матери в хозяйстве, старая жена, пытается примирить семьи.
  • Лапа — Старая женщина, после брака живёт с Меркулычем, жена Олимпиа Павловны.
  • Меркулыч — Трудолюбивый, иногда пьёт, помогает семье, дружит с Январем. Женится на Лапе, переезжает в новый дом, позже погибает в конфликте; его комната пуста, но воспоминания живы.
  • Январь Якимыч — Умный, добрый, помогает семье, дружит с Меркулычем, стареющий, часто ссорится с Луковной.
  • Луковна — Трудолюбивая, печальная, живёт с дочерью Лапой, стала «докторовой матерью», скромная и трудолюбивая, живучая, часто ссорится с Январем Якимычем.
  • Иринарх — Монах, обучающий автора, оказывает влияние на его духовное развитие; скандал с убийством ученика, потеря монастырской казны, последующая смерть.
  • Симочка — Девочка, с которой автор развивает романтические отношения в Гавриловске.

Цитаты

  • Вам, Викентий Афанасьич, очень вредно горячиться… и Январь Якимыч как-то это же говорил.
  • Чайку бы напиться…
  • «Луковна осталась прежней Луковной, нимало не гордилась своим новым званием и по‑прежнему работала без устали»
  • «Смерть отца автора привела к глубокой печали и переосмыслению его жизненных приоритетов»
  • Старики сильно изменились: сгорбились, похудели и точно выцвели.
  • Пойте, резвитеся, дети.
  • Сильно смущает меня его последняя вещь… Не нравится мне его отношение к монастырю и монахам
  • Почему у нас не может быть критики, а есть авторы, — писал он.

Сводка по автору из Wikidata

1852–1912. Дми́трий Нарки́сович Ма́мин-Сибиря́к. сибирский и русский писатель

Читать онлайн

Страница 1 из 29

Annotation

Мамин-Сибиряк — подлинно народный писатель. В своих произведениях он проникновенно и правдиво отразил дух русского народа, его вековую судьбу, национальные его особенности — мощь, размах, трудолюбие, любовь к жизни, жизнерадостность. Мамин-Сибиряк — один из самых оптимистических писателей своей эпохи.

В первый том вошли рассказы и очерки 1881–1884 гг.: «Сестры», "В камнях", "На рубеже Азии", "Все мы хлеб едим…", "В горах" и "Золотая ночь".

Мамин-Сибиряк Д. Н.

Собрание сочинений в 10 т.

М., «Правда», 1958 (библиотека «Огонек»)

Том 1 — с. 169–244.

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

ЭПИЛОГ

Примечания

notes

Note1

Note2

Note3

Note4

Note5

I

Мой отец был человек среднего роста, замечательно толстый, вспыльчивый, добрый и слабохарактерный. Последнее я понял, может быть, слишком рано, еще в том счастливом возрасте, когда люди всему на свете предпочитают сладкое, верят всем на слово и всякую книгу считают своим смертельным врагом. Бывало, отец сильно вспылит на что-нибудь, закричит, затопает ногами, и кажется, вот-вот возьмет да и переломит пополам своего собеседника, но как-то случалось всегда так, что именно в эту самую минуту появляется мать своими неслышными шагами, и отец вдруг стихнет и заговорит совершенно другим голосом; только изредка это быстрое затишье нарушалось очень резкими нотками, точно кто возьмет да и отрубит топором. Мать скромно садилась с работой куда-нибудь в уголок и все время самым сосредоточенным образом ковыряла какой-нибудь чулок, строго поджав губы. Я всегда с особенным любопытством наблюдал эту немую сцену и знал наперед, что, когда выйдет за дверь тот человек, который заставил отца сердиться, мать, не подымая глаз от чулка, проговорит своим тихим ласковым голосом:

— Вам, Викентий Афанасьич, очень вредно горячиться… и Январь Якимыч как-то это же говорил.

— Да я, Пашенька… ах, подлецы, подлецы!!. — разражался обыкновенно отец страшными проклятиями, но это был уже последний удар грома.

Схватившись за голову, отец долго ходил тяжелыми шагами, от которых дрожали половицы; его большое строгое лицо с косматой бородой и сердитыми серыми большими глазами скоро смягчалось, и он немного виноватым голосом проговаривал, не обращаясь собственно ни к кому:

— Чайку бы напиться…

Мать молча поднималась с своего места, не глядя на отца, брала со стола всегда блестевший самовар и отправлялась с ним к печке: отец очень любил пить чай, и поэтому самоваром в нашей семье разрешалось очень много тяжелых минут, в которых не было недостатка. Я уверен, что не будь самовара, этих тяжелых минут в нашей жизни было бы несравненно больше.

Отец служил священником в одном из уральских горных заводов, на самом плохом месте, какое только было во всей …ской губернии, куда он попал благодаря своей горячности. Этот завод называется по речке Таракановке — Таракановским или попросту Таракановкой; в нем было всего полторы тысячи жителей, половина которых уклонилась в раскол, значит, приход был самый последний и едва ли давал отцу в год и сто рублей дохода, кроме двенадцати рублей жалованья, на которые приходилось существовать целому семейству в шесть человек. Правда, у нас была готовая квартира, состоявшая из двух комнат: кухни и чистой комнаты; готовое отопление и освещение и, кроме того, ежемесячно от владельца заводов выдавалось по полтора пуда ржаной муки на душу, что на шесть человек составляло в месяц девять пудов. Чистая комната служила гостиной, кабинетом отца, спальней; кухня была и приемной, и прихожей, и столовой, и детской. Я не понимаю, как моя мать могла ухитриться, чтобы эти две комнатки всегда были и чисты и опрятны; но это было так, по крайней мере я не помню, чтобы в этих комнатках когда-нибудь был сор или грязь. Чистота — это был культ моей матери, вторая натура. На всех вещах, которые были в наших двух комнатках, непременно лежала эта строгая печать: скромная чистенькая мебель, посуда, платье — все было очень скромно, даже, может быть, слишком скромно и, вероятно, казалось бы очень бедным, если бы чистота не скрадывала пятен, заплаток и той особенной полировки, которую получают вещи от долгого употребления. Входивший в кухню не замечал, что он в кухне: русская печь, налево от двери, была замаскирована всегда чистенькой ситцевой занавеской, — направо от дверей, около стены, тянулась широкая деревянная скамья, перед ней стоял большой ломберный стол, на котором обедали, пили чай, а в свободное время работала мать с моими сестрами или я готовил свои уроки. Небольшой стенной шкафик, тоже замаскированный ситцевой занавеской, умещал на своих небольших пяти полках почти всю кухонную посуду, за исключением нескольких медных кастрюлей, которые хранились вместе с двумя серебряными ложками в большом деревянном сундуке, стоявшем за печкой, где была спальня и будуар моих сестер. На полу всегда были настланы чистенькие половики домашнего приготовления; около печки ярко блестел медный рукомойник с медным тазом; в переднем углу висел старинный образ в серебряном окладе; только одна картина, написанная масляными красками на железном листе, которая висела как раз против входа так, что всякому невольно бросалась в глаза, — одна эта картина представляла какое-то исключение из всей этой обстановки, а для меня — неразрешимую загадку. Эта мудреная картина изображала знаменитую сцену, происшедшую между целомудренным Иосифом и женой Пентефрия, и, нужно отдать ей справедливость, изображала очень плохо, хотя неизвестный художник не поскупился ни относительно красок, ни относительно фантазии. На первом плане была кровать, нечто среднее между эшафотом и комодом, а на кровати лежала совсем голая женщина с красным лицом и розовыми ногами, прикрытая какой-то сеткой, походившей на невод; она улыбалась и манила рукой Иосифа, который, оставив в ее руках часть своей верхней одежды, поспешно удалялся, неестественно загнув назад голову и как-то особенно смешно выворотив обе ноги, точно они были у него вывихнуты. Как попала эта странная картина в нашу скромную обстановку и зачем она висела прямо против входной двери, я до сих пор не могу объяснить этого себе, но картина висела несколько десятков лет и так всем нам примелькалась, что, кажется, никому и в голову не приходило, что она могла быть неприлична.

В чистой комнатке, в дальнем углу, стояла громадная двухспальная кровать, скрытая под шерстяным пологом; налево от двери стоял письменный стол отца; несколько дешевых стульев было расставлено вокруг стен; коричневый диван, перед ним «десертный» стол, а налево от дверей стоял громадный комод, оклеенный красным деревом. Этот комод составлял исключение в нашей скромной мебели, и я часто рассматривал эту диковинную вещь, лучше которой ничего не мог себе представить. Я гладил рукой полированное дерево, прикладывал к нему щеку, дышал на него, наблюдая, как пар от дыхания мокрым пятном ложился на политуру и быстро высыхал; но медные ручки ящиков приводили меня просто в восторг и своим блеском и своей изящной работой в форме переплетавшихся между собой змеек. Отдельно от всей остальной мебели стоял высокий посудный шкаф, занимавший самое видное место: за его стеклами была собрана вся наша лучшая столовая и чайная посуда, две фарфоровых куклы, несколько кондитерских сахарных яичек и полдюжины ярко-расписанных фарфоровых тарелок, на которых в торжественных случаях подавалось варенье и десерт. Вообще, сквозь всю нашу скромную обстановку проходило несколько вещей каким-то исключением, и на них, кажется, сосредоточено было все внимание моей матери: она так всегда берегла их и каждый раз с особенным удовольствием вынимала их откуда-нибудь из глубины сундука потому, вероятно, что они безмолвно напоминали ей о лучшем времени. В числе этих вещей были знаменитый комод, рукомойник, две столовых и полдюжины чайных серебряных ложек, несколько разрозненных чайных чашек, медные кастрюли, полдюжины фарфоровых тарелок, и, кажется, к ним же принадлежала знаменитая картина, с которой, по-видимому, у матери связано было или какое-нибудь хорошее воспоминание, или, может быть, даже суеверная надежда, что существование этой картины тесно связано с существованием всей нашей семьи. Что такие фамильные суеверия существуют и передаются из одного поколения в другое, в этом, вероятно, убедился всякий мало-мальски наблюдательный человек.

Страница 1 из 29

Назад1229Далее

Вам также может понравиться

Страница 1 из 172

Назад12172Далее