Загрузка...
На рубеже Азии. Очерки захолустного быта — обложка книги
Читать бесплатно онлайн

На рубеже Азии. Очерки захолустного быта

Автор Дмитрий Наркисович Мамин-Сибиряк
12+4 читателей
Дата написания1881-12-31
Язык книгиru
Возрастное ограничение12+

Описание

Книга представляет собой автобиографический очерк, в котором автор описывает семейные испытания, духовное образование, возвращение к корням и критический взгляд на литературную среду XIX‑века.

Главный конфликт / проблема

Семейные испытания и поиск духовного пути в условиях бедности и социальных конфликтов

Ключевые идеи

  • Семейная гордость и ценность чистоты как отражение прошлого благополучия.
  • Трудности и бедность, усугубляемые переводом отца в менее благополучный завод.
  • Роль старшего брата Аполлона как символа надежды и семейной поддержки.
  • Сохранение традиций и иерархии в деревне
  • Путь к духовному образованию как путь самопознания
  • Любовь и семейные конфликты как движущие силы сюжета
  • Память о семье и друзьях как источник силы и утешения.
  • Проблема забвения и «замолчания» людей, оказавшихся в тени истории.
  • Влияние времени на людей и их окружение: старение, упадок, но сохранение духа.
  • Сила природы и простых мест как способ восстановления внутреннего равновесия.
  • История публикации и редакционные решения повести «На рубеже Азии»
  • Критический диалог о художественности и роли критики в литературе XIX‑века

Вывод

Книга подчёркивает, что память о прошлом, семейные ценности и трудолюбие помогают преодолевать трудности и сохранять смысл жизни.

Кому полезна

  • читатели, интересующиеся русской литературой и историей
  • исследователи семейных и социальных структур XIX‑века
  • люди, ищущие вдохновение в семейных ценностях и духовном поиске

Главные темы

  • семейные ценности и гордость
  • бедность и трудолюбие
  • духовное образование и наставничество
  • память и наследие
  • критика литературной среды

Персонажи

  • Кирша — Образованный молодой человек, стремящийся к духовному образованию, эмоционально затронутый событиями прошлого, ищет связь с семьёй и воспоминаниями.
  • Викентий Афанасьевич — Вспыльчивый, добрый священник, переживший конфликт с секретарём Лядвиевым, переводённый в Таракановку. Его смерть оставила глубокий след в жизни сына.
  • Мать — Трудолюбивая, скромная, хранит чистоту дома, шьёт платья, поддерживает семью, помогает примирить враждующие кланы.
  • Аполлон — Учится в семинарии, приносит подарки, символ надежды и гордости семьи. Женится на Олимпиаде Павловне, служил два года, потом умер, оставив память о своей службе.
  • Надя — Красивая, жизнерадостная, любит читать и писать, часто участвует в семейных делах. Живёт с матерью, пытается примирить семьи.
  • Верочка — Трудолюбивая, выдержанная, помогает матери в хозяйстве, старая жена, пытается примирить семьи.
  • Лапа — Старая женщина, после брака живёт с Меркулычем, жена Олимпиа Павловны.
  • Меркулыч — Трудолюбивый, иногда пьёт, помогает семье, дружит с Январем. Женится на Лапе, переезжает в новый дом, позже погибает в конфликте; его комната пуста, но воспоминания живы.
  • Январь Якимыч — Умный, добрый, помогает семье, дружит с Меркулычем, стареющий, часто ссорится с Луковной.
  • Луковна — Трудолюбивая, печальная, живёт с дочерью Лапой, стала «докторовой матерью», скромная и трудолюбивая, живучая, часто ссорится с Январем Якимычем.
  • Иринарх — Монах, обучающий автора, оказывает влияние на его духовное развитие; скандал с убийством ученика, потеря монастырской казны, последующая смерть.
  • Симочка — Девочка, с которой автор развивает романтические отношения в Гавриловске.

Цитаты

  • Вам, Викентий Афанасьич, очень вредно горячиться… и Январь Якимыч как-то это же говорил.
  • Чайку бы напиться…
  • «Луковна осталась прежней Луковной, нимало не гордилась своим новым званием и по‑прежнему работала без устали»
  • «Смерть отца автора привела к глубокой печали и переосмыслению его жизненных приоритетов»
  • Старики сильно изменились: сгорбились, похудели и точно выцвели.
  • Пойте, резвитеся, дети.
  • Сильно смущает меня его последняя вещь… Не нравится мне его отношение к монастырю и монахам
  • Почему у нас не может быть критики, а есть авторы, — писал он.

Сводка по автору из Wikidata

1852–1912. Дми́трий Нарки́сович Ма́мин-Сибиря́к. сибирский и русский писатель

Читать онлайн

Страница 2 из 29

— Это еще когда мы в Махнёвой жили, — неизменно приговаривала мать каждый раз, вынимая какой-нибудь медный подсвечник или старинную фарфоровую чашку, причем непременно припоминалось с необходимыми подробностями какое-нибудь событие из жизни нашей семьи, так что по этим чашкам, тарелкам и ложкам можно было восстановить очень подробно историю нашего семейства — каждая чашка, каждое блюдечко говорили за себя.

— Вот эту чашку с розовыми цветочками подарил тебе твой крёстный, — говорила мать, повертывая перед моим носом небольшую красивую чашку. — Тогда Викентий Афанасьевич купил в городе кобылицу, приезжает домой и говорит: «Пашенька, посмотри, какую я лошадь купил в городе», — а крёстный-то из-за его спины выставил эту чашечку и говорит: «А я вот крестнику чашечку тоже купил»…

«Когда мы жили в Махнёвой» — это было началом и концом всякого разговора в этих случаях, потому что в Махнёвой остались лучшие воспоминания нашей семьи, когда у нас была знаменитая кобылица, которую не могла обогнать в Махнёвском заводе ни одна лошадь, и много знакомых; мать относилась с каким-то суеверным чувством ко всякой вещи, которая напоминала жизнь в Махнёвой, за исключением небольшой изящной фарфоровой куклы, которая была известна в нашей семье под названием «секретаря» и которую сестры тщательно прятали от отца, потому что он уже несколько раз выбрасывал ее за окно; мать хотя не выбрасывала куклы, но всегда делала вид, что не видит ее или приговаривала между прочим: «Это так… дрянь разная!»

— Не-ет, мне она, эта кукла, вот где сидит, — говаривал отец, показывая на свой затылок. — Он тогда и подкатил ко мне с этой куклой.

«Он», вместилище всяких зол и источник всяких наших злоключений, Амфилохий Лядвиев, был секретарь …ской консистории; он учился вместе с отцом в семинарии, а затем они рассорились из-за каких-то пустяков, отец сгоряча написал своему товарищу очень оскорбительное письмо, и секретарь устроил так, что отца немедленно перевели из Махнёвой в Таракановку, то есть из очень богатого прихода в самый бедный. Эта история повторялась в нашем семействе тысячи раз, и отец каждый раз приходил в страшную ярость и кричал:

— Он хочет, чтобы я к нему с повинной пришел… взятку ему дал, консисторской крысе! Не-ет, шалишь… Викентий Обонполов расколотого гроша тебе не даст!.. Он думает, что я покорюсь: не-ет… Было время, когда он для Обонполова за водкой бегал, подлец…

Когда пароксизм гнева проходил, отец с какой-то тихой грустью прибавлял:

— А ведь когда-то из одной чашки ели, на одной скамье сколько лет высидели… А теперь попал в консисторию, и черту не брат? А что такое консистория? Мне плевать на их консисторию… Quid est consistoria? Consistoria est oblupatio poporum, diacanorum, diatschcorum cum prosvirhibus…[1] Xa-xa-xa!.. Вот что консистория… подлец сидит на подлеце, подлецом понукает! Ха-ха!

И отец смеялся нехорошим тяжелым смехом, точно он хотел заглушить им в себе того червячка, который день и ночь сосал его. Амфилохий Лядвиев, страшный призрак для нашей семьи, имя которого не произносилось в нашем доме, был по всей вероятности самый обыкновенный консисторский секретарь; но с этим именем были связаны самые тяжелые воспоминания, и я не иначе представлял его себе, как «в образе зверином», каким-то полумифическим существом. Мой отец отлично окончил курс в …ской семинарии и как один из лучших богословов получил место в Махнёвском заводе, где и зажил припеваючи; но ссора испортила неожиданно все, и день за днем наша семья приближалась к роковой нищете. Наших маленьких средств не хватало даже на содержание, и моей матери пришлось зарабатывать деньги иглой; она шила платья, пальто, шубы; сначала это делалось потихоньку от отца, потом делалось под предлогом помощи каким-то дальним родственникам; но никакая тайна не остается тайной: отец как-то узнал горькую истину и, вместо ожидаемой вспышки, заплакал, как ребенок. Это были первые слезы в течение этой семилетней войны.

— Пашенька, мне стоит съездить к преосвященному, — говорил отец, — он меня помнит и переведет на другое место… Я ведь не за себя поеду просить, а за детей: зачем с детьми-то меня на старости лет пустили по миру?!. А?.. Зачем?

Но это были одни слова, звуком которых отец утешал и себя и нас; мать обыкновенно молчала и только ниже наклоняла голову, чтобы незаметно от всех вытереть невидимку-слезу. Эти роковые семь лет сильно состарили отца, волосы на голове и в бороде начали седеть, а главное, характер его сильно изменился; он начал ко всем относиться подозрительно, везде видел козни и интриги своего смертельного врага, Лядвиева, и сделался тем, что известно под именем «обозленного человека».

Нужно сказать, что чем сильнее одолевала нас бедность, тем больше вырастала наша семейная гордость, в жертву которой приносились последние гроши, причем не допускалось даже мысли, что можно было поступать иначе. Я очень хорошо помню, как наш обед делался все скуднее и скуднее, но стоило только навернуться чужому человеку в наш дом, — сейчас появлялось на столе вино и дорогая закуска, и начиналось самое усердное угощение; гость пил, ел и уходил, а мы оставались при нашем скудном обеде, и никому даже в голову не приходило, что лучше было истратить деньги, которые шли на вино и закуску гостям, на те бесчисленные нужды, которые все сильней и сильней окружали нас. В семье мы могли чувствовать всю тяжесть бедности и скрепя сердце выносили большие лишения, но перед чужими людьми мы держали себя с большим гонором и бросали последние рубли с самым равнодушным видом, как будто совсем не нуждались в деньгах; эта мысль была наследственной, была каждому из нас понятна сама собою, и я уверен, что каждый из нашей семьи не мог представить себе другого порядка вещей. Самой страшной вещью для нашей семьи была мысль, что о нас скажут, и, боже сохрани, пожалуй, поставят на одну доску с заводскими лесообъездчиками или заводскими служащими, мелкой сошкой вообще.

— В прошлый раз у Сермягиных подали пирог с рыбой, а корка-то из второго сорта, — не поднимая глаз, проговорит иногда мать с такой улыбкой, что я, кажется, согласился бы десять раз умереть, чем подать гостям пирог из второго сорта. Слушая тихий разговор матери с отцом о ком-нибудь постороннем, я часто испытывал большой страх за участь этих посторонних, у которых все было не так, как у нас, то есть неизмеримо хуже; мое детское сердце сжималось от страха за участь каких-нибудь Сермягиных, и я вместе с тем сам начинал относиться к ним с приличной строгостью и даже с известным презрением, потому что был глубоко убежден в нашем семейном превосходстве.

Страница 2 из 29

Вам также может понравиться

Страница 1 из 172

Назад12172Далее