Загрузка...
На родине — обложка книги
Язык книгиru
Возрастное ограничение0+
Темы
мемуарыСимбирск1830-епровинциальная жизньгубернаторпутешествиеисторияавтобиографияпамятка

Описание

Автор возвращается в родину, сталкиваясь с бюрократической системой и личными воспоминаниями, которые переплетаются с историческими событиями провинциальной России XIX века.

Главный конфликт / проблема

Конфликт между личными идеалами автора и реальностью бюрократической власти, а также страх перед властью и коррупцией.

Ключевые идеи

  • Провинциальная жизнь 1830‑х характеризуется коррупцией, бездействием и страхом перед властью.
  • Подавление тайных обществ в 1825‑м оставило глубокий след в сознании общества и усилило страх перед жандармами.
  • Крестный Якубов служит для автора моральным ориентиром и символом семейной поддержки.
  • Провинциальная бюрократия функционирует на основе формальных жалований и неформальных «поборов».
  • Губернатор Л. М. Углицкий использует свою власть для контроля над семьёй и окружением, одновременно предлагая карьерные возможности.
  • Нарратор получает шанс войти в систему, но сталкивается с моральными дилеммами и коррупционными практиками.
  • Семейная и служебная структура дома губернатора
  • Контраст между Линой и Чучей как символы разных ролей и возможностей
  • Влияние социальных интриг и слухов на повседневную жизнь
  • Переход главного героя из провинции в Москву как символа личного роста
  • Влияние европейских идей на русскую литературу
  • Смысловые нюансы иностранных терминов

Вывод

Книга показывает, как личные воспоминания автора переплетаются с историческими событиями, создавая картину провинциальной России середины XIX века.

Кому полезна

  • историки
  • читающие классическую русскую литературу
  • любители провинциальной жизни XIX века

Главные темы

  • Провинциальная жизнь и бюрократия
  • Личные воспоминания и исторический контекст

Персонажи

  • Автор — Молодой человек, который после окончания университета возвращается в родину, вспоминает детство и юность, скептически относится к коррупции, но стремится к карьерному росту, служит в канцелярии и наблюдает за жизнью в доме губернатора, путешествует в Москву.
  • Якубов — Бывший моряк, образованный и доброжелательный человек, ставший наставником и семейным оплотом автора. Он учит ценить простоту и труд, рассказывает о жизни в провинции, о чиновниках‑взяточниках, о губернаторе Загряжском и о преследовании тайных обществ после 14‑го декабря 1825 года.
  • Л. М. Углицкий — Молодой, элегантный губернатор, владеет французским, контролирует свою семью и окружение, предлагает стать секретарём, уволен, но остаётся влиятельным, живёт в доме губернатора, где встречает автора.
  • Марья Андреевна — Худощавая, синие глаза, критична к приездам и к молодому нарраторам. Первая дама губернии, стремится к статусу и вниманию, но в итоге ценит Лину и Чучу как помощницы.
  • Лина — Подвижная, умная, знает многое о людях и делах, помогает Марье Андреевне в выборе одежды и сборе информации, становится незаменимым советником и помощником.
  • Чуча — Младшая сестра, ограничена в возможностях, часто ошибается, но после возвращения становится незаменимой в гостиной, принимая гостей и поддерживая атмосферу.
  • Городничий — Показывает автору, как действуют власти и как они относятся к гражданам, демонстрируя страх перед жандармами и бюрократию.

Цитаты

  • Бесполезная и смешная мера! Горбунов уморительно рассказывает, как священник, исповедуя умирающую девяностолетнюю купчиху, между прочим спрашивает, «не принадлежит ли она к тайному обществу».
  • Над всем этим царит один-единственный страх перед жандармом.
  • «Сию минуту кончу, а пока присядьте».
  • «Кланяйтесь Петру Андреевичу».
  • Петрушки много в суп навалил, что есть нельзя…
  • Ах, ах, не знаю!.. Что у нас делается — ах, что делается…
  • Time is money
  • De mortuis aut bene, aut nihil

Сводка по автору из Wikidata

1812–1891. 伊万·亚历山德罗维奇·冈察洛夫. русский писатель

Читать онлайн

Страница 3 из 30

Нам троим сидеть было тесно. Я скромно жался в свой угол, опираясь на локоть. Другую руку, и отчасти ногу, я выставлял наружу, чтобы дать больше простора пассажирке. Она старалась завоевать себе побольше места, беспрестанно просила не упираться сапогами в стоявшую в ногах картонку с шляпкой. В головах, за подушками, у нее помещался какой-то коробок — кажется, с провизией.

Третий пассажир, купец, возвращавшийся из Москвы, не сдавался, сидел не боком, а прямо, и занимал один почти половину брички.

От этой тесноты мы в первый же день возненавидели друг друга, глядели в разные стороны и не говорили между собой.

— Подвиньтесь, вы мне на ногу «шели» (вместо «сели»)! — шепелявила барынька.

— Куда прикажете подвинуться? Рад бы выкинуть ноги на дорогу, да боюсь, подберет кто-нибудь, после не найдешь! — острил купец.

— Ox! — стонала она и от жара и от тесноты.

Я улыбался в сторону.

Барынька ехала на уральские заводы какой-то смотрительницей, чего — не знаю, и все охала о предстоящем ей еще впереди длинном пути. Она боялась разбойников и грозы, или «грожи», по ее выговору.

На ее беду, на третьи сутки вдруг по дороге понесся нам навстречу столб пыли, крутя и вертя все по пути; налетел и на нас. Стал брызгать дождь.

— «Шлава» богу, что «беж грожи»! — сказала барынька, крестясь. Но в ту же минуту блеснула молния, и вслед за нею раздался ужасный громовой удар.

— Ox! — простонала наша спутница, крестясь вторично.

Купец посмотрел на нее, что она, а я отвернулся и засмеялся в пространство. Но тем все и кончилось. Вихрь умчался, и солнце стало опять печь.

По лицам у нас струями лился пот, пыль липла к струям и изукрасила нас узорами. В первые же сутки мы превратились в каких-то отаитян. На второй день совсем почернели, а на третий и четвертый на щеках у нас пробивался зеленоватый румянец.

Подъезжая к Казани, мы говорили уже не своими голосами и не без удовольствия расстались, сипло пожелав друг другу всякого благополучия.

Так полвека назад двигались мы по нашим дорогам! Только лет через двенадцать после того появились между Петербургом и Москвою первые мальпосты, перевозившие пассажиров с неслыханною дотоле быстротою: в двое с половиной суток. В 1849 году я катился из Петербурга уже этим великолепным способом. А затем, возвращаясь в 1855 году через Сибирь из кругосветного плавания, я ехал из Москвы по Николаевской железной дороге: каков прогресс!

В Казани я пробыл день, осмотрел крепостные стены, Сумбекину башню, зашел на университетский двор, к памятнику Державина, потом посетил несколько мечетей, походил по горбатым улицам города, по Арскому полю и на другой день, на почтовых, налегке, на перекладной тележке, покатил на родину. Тут всего сутки езды. Но покатил с препятствиями. Дорожные испытания еще не кончились. Меня все преследовал зной, этот бич путешественников, не только в открытой тележке, но, как я изведал потом, и в вагонах, и на корабле. Сколько раз он буквально допекал меня в жизни, но никогда так назойливо и злобно, как на этом стовосьмидесятиверстном расстоянии! Солнцу угодно было зажарить меня, и оно жарило; особенно это чувствовалось после ванны, взятой в Казани.

В полдень не стало мочи терпеть: куда бы нибудь да укрыться! Наконец приехали в какой-то городишко — если не ошибаюсь, в Буинск, где надо было менять лошадей. Ямщик подвез меня прямо к станционной избушке, без двора, без сеней, которую со всех сторон пожирали солнечные лучи.

— Поставь меня с телегой куда-нибудь в тень! — просил я ямщика, — тут сгоришь!

Он ввез меня под навес постоялого двора напротив станции. Я чуть не обнял благодетеля. Так отраден мне был навес двора, даже с запахом навоза.

Я сидел еще в тележке, одурелый от жара, томимый не столько голодом, сколько жаждой. Не прошло и десяти минут, как на двор вбежал впопыхах маленький человечек в военной или полицейской форменной фуражке и сюртуке.

— Козлов! Козлов! Где ты, подлец? — кричал он сердито на весь двор. Из дома, по деревянной, крытой лестнице на этот голос проворно сбежал мужик в красной рубашке, с большим ключом на поясе.

— Здесь, ваше высокоблагородие, здесь! — торопливо отозвался он.

— К тебе въехал приезжий, — с гневом продолжал офицер, — а ты и ухом не ведешь, не даешь знать в полицию! а? Ты знаешь, как строго приказано?

— Да они на почтовых едут: ко мне только сейчас под навес стали...

— Врешь, врешь, подлец! ямщик сказывал, что проезжий обедать здесь будет! Первым твоим делом, подлец, потребовать от проезжего вид и представить в полицию.

Он стал грозить пальцем. Я сошел с телеги, вынул из кармана свой университетский отпускной билет и подал сердитому господину.

— Вот мой билет! — сказал я ему. — Я только что въехал и через час еду дальше.

Старик надел очки, взглянул пристально на меня, потом на билет.

— А куда изволите ехать?

Я сказал ему.

— Извольте получить ваш вид: он в порядке.

— Не вините его, — заступился я за хозяина, — он даже не видал меня и моей тележки.

— Нет, нет, он подлец! Он должен смотреть в оба: мало ли кто к нему заедет! Полиция обо всех должна знать!

Тем бы, кажется, все и должно кончиться. Но городничий — это был сам городничий, как я узнал после от хозяина — прибавил к нашему разговору такое необыкновенное заключение, что читатель, пожалуй, не поверит, подумает, что я сочинил этот шарж.

— Может быть, вы зарезали ваших родителей и бежали! — выпалил он.

Я остолбенел от этой гиперболы и не нашелся, что ему сказать. Едучи дальше, я объяснил ее себе догадкою, что, вероятно, в служебной практике городничего был подобный случай, потому что выдумать этого нельзя даже и в шутку.

К вечеру на пути ожидал меня другой сюрприз. Зной уступил место духоте, небо заволокло черными тучами, покрывшими тьмою поля, леса, дорогу. В восемь часов началась гроза, или «грожа», по выговору барыньки, но такая жестокая, классическая гроза, какую я после видал в тропических широтах.

Тьма уступила место нестерпимому и непрестанному, без промежутков, блеску молнии, с перекатами непрерывного же грома. Мы ехали между двух стен сплошного леса. Узкая полоса дороги от ливня часа через два образовала корыто мягкого теста из чернозема. Лошади вязли по колено и едва вытаскивали ноги. Рысь сменилась шагом, который становился все медленнее. От блеска лошади вздрагивали и останавливались как одурелые.

У ямщика оказались две рогожи: в одну он завернулся, как барыня в шаль, а другую дал мне. Я прикрыл ею не себя, а чемодан, чтобы дождь не промочил мои московские обновки. А сам отдал на жертву дождю свою «непромокаемую», но промокавшую камлотовую шинель и университетский поношенный сюртук, с малиновым воротником, теперь мне уже ненужный.

Мы еще с час или полтора шлепали по дороге, ожидая, что гроза стихнет. Но лошади останавливались все чаще и чаще, а гроза не только не унималась, а еще будто разыгрывалась сильнее.

— Барин! Надо заехать переждать, — предложил ямщик, — кони, того гляди, станут совсем ничего с ними не поделаешь: во как боятся!

— Куда же заехать?

— А вот туточка, сичас у дороги, татарская деревушка будет: туда и заедем. Переждем малость! Который час таперича?

Страница 3 из 30

Вам также может понравиться

Страница 1 из 148

Назад12148Далее