Загрузка...
Губернатор — обложка книги
Дата написания1904-12-31
Язык книгиru
Язык оригинала0
Возрастное ограничение0+

Описание

Глава Петра Ильича, губернатора, погружена в воспоминания о кровавой забастовке, где 47 человек погибло после его попытки успокоить толпу белым платком. Внутренний конфликт усиливается, когда он сталкивается с угрозами, письмами и возможной бомбой, а в итоге его убивают тремя выстрелами, оставив город в шоке.

Главный конфликт / проблема

Внутренний конфликт губернатора между обязанностью поддерживать порядок и личной моралью, а также опасность политической власти, угрожающая его жизни.

Ключевые идеи

  • Психологический шок и мучения губернатора после кровавого ссора
  • Брутальность и последствия забастовки рабочих
  • Символика белого платка как маркера насилия
  • Невозможность забыть и внутреннее противостояние с памятью
  • Контраст между публичной властью и личной виной
  • Государственная необходимость может требовать жёстких мер, но не оправдывать убийства
  • Страх за собственную жизнь может возникнуть даже у высокопоставленного чиновника
  • Слухи и разговоры в обществе усиливают чувство предвкушения опасности
  • Анонимные письма как инструмент давления и манипуляции.
  • Потеря вежливости и внутреннее одиночество губернатора.
  • Социальная напряжённость и конфликт между властью и рабочим классом.

Вывод

Книга показывает, как трагические события и давление со стороны общества могут разрушить личность лидера, приводя к его гибели и оставляя город в раздумье о цене власти и человеческой жизни.

Кому полезна

  • Студенты политологии и истории
  • Психологи и специалисты по кризисному управлению
  • Общественные деятели и граждане, интересующиеся вопросами власти

Главные темы

  • Политическая власть и её психологические последствия
  • Трагедия и насилие в обществе
  • Угроза и страх за личную безопасность

Персонажи

  • Петр Ильич — Ведущий персонаж, охваченный воспоминаниями о кровавом ссоре с рабочими, пытается справиться с внутренним мучением и не может забыть образ белого платка. Внутренний конфликт между гордостью за сына и страхом за собственную жизнь, стремление поддерживать порядок. Служебный человек, привыкший к формальности, но под давлением анонимных писем и угроз теряет привычную вежливость и становится замкнутым.
  • Рабочие — Три недели в забастовке, пришли к губернатору с требованиями, проявили агрессию, привели к 47 смертям.
  • Преосвященник Мисаил — Попытался успокоить губернатора, назвал рабочих злодеями, предложил не стрелять.
  • Алексей Петрович — Молодой офицер, который сомневается в жестоких мерах, требуемых для поддержания порядка. Приходит из Петербурга, обсуждает возможные меры.
  • Судак — Пьяный, но благосклонный к губернатору, участвует в праздновании. Пытается убедить губернатора отдохнуть за границей, но не получает поддержки.
  • Мария Петровна — Беспокоит о здоровье мужа и предлагает ему поездку в Карлсбад.
  • Егор — Старик, который подтверждает, что народ может захотеть убить губернатора.
  • Козлов — Меняет обои и мебель в доме губернатора, проявляет интерес к улучшению условий.
  • Гимназистка — Отправляет письмо, в котором описывает сон о похоронах губернатора.

Цитаты

  • взмах белого платка, выстрелы, кровь
  • Он спокойно, как о фигурах из папье-маше, думал об убитых
  • «Кровь за кровь»
  • «Народ может захотеть убить»
  • «Убить»
  • «Болван!»

Сводка по автору из Wikidata

1871–1919. 列昂尼德·尼古拉耶维奇·安德列耶夫. российский прозаик, драматург, публицист (1871—1919)

Читать онлайн

Страница 3 из 16

II

Губернатор давно закончил прием, собирается ехать к себе на дачу и ждет чиновника особых поручений Козлова, который поехал кое за какими покупками для губернаторши. Он сидит в кабинете за бумагами, но не работает и думает. Потом встает и, заложив руки в карманы черных с красными лампасами штанов, закинув седую голову назад, ходит по комнате крупными, твердыми, военными шагами. Останавливается у окна и, слегка растопырив большие, толстые пальцы, внушительно и громко говорит:

— Но в чем же дело?

И чувствует, что, пока он думал, он был просто человек, как всякий другой, Петр Ильич, а с первым же звуком голоса, с этим жестом он сразу стал губернатором, генерал-майором, его превосходительством. Становится неприятно, мысли разбиваются и бегут; и резко, по-губернаторски, дернув левым погоном, он отходит от окна и снова меряет комнату. «Так — ходят — губернаторы», — думает он нелепо, в такт крупным и твердым шагам, и садится опять, стараясь не шевелиться, чтобы каким-нибудь неосторожным движением снова не вызвать в себе губернаторского. Звонит.

— Не приезжал?

— Никак нет, ваше превосходительство.

И пока лакей, почтительно изогнувшись, мягко излагает титул, он внезапно вспоминает: «Ах, да, ведь там побиты стекла, а я еще не смотрел. До сих пор еще не смотрел».

— Когда приедет, скажи, я буду в зале. Рамы в высоких окнах делились по-старинному на восемь частей, и это придавало им характер унылой казенщины, сходство с сиротским судом или тюремной канцелярией. В трех ближайших к балкону окнах стекла были вставлены заново, но были грязны и хранили мучнистые следы ладоней и пальцев: очевидно, никому из многочисленной и ленивой челяди в голову не пришло, что их нужно помыть, что нужно уничтожить всякие следы происшедшего. И всегда так: скажешь — сделают, а не скажешь — сами никогда не пошевельнут пальцем.

— Сегодня же вымыть. Безобразие!

— Слушаю, ваше превосходительство.

Захотелось выйти на балкон, но неудобно было привлекать на себя внимание проходящих, и сквозь мутное стекло он стал разглядывать площадь, на которой тогда бесновалась толпа, трещали выстрелы и сорок семь беспокойных людей превратились в спокойные трупы. Рядом, нога к ноге, плечо к плечу — как на каком-то парадном смотру, на который глядеть снизу.

Спокойно. Перед самым окном стоял тополь с ободранною мочалившеюся корою, уже окрашенной осенью, а за ним, спокойная и сонная, лежала под солнцем площадь. По ней почти не бывало езды, и круглые камешки лежали ровно, как бусинки, и кое-где проглядывала между ними зеленая травка, густея в ложбинах и канаве. Безлюдная, глухая, немного наивная была площадь, но оттого ли, что он смотрел сквозь мутные и грязные стекла, все казалось скучным, бестолковым, изнывающим в чувстве тупой и безнадежной тошноты. И хотя до ночи было далеко, все это — и ободранный тополь и ровные камешки, по которым никто не ездит, — точно умоляло ночь прийти скорее и мраком своим погасить их ненужную жизнь.

— Не приезжал?

— Никак нет, ваше превосходительство.

— Когда приедет, проси сюда.

По-видимому, зала оклеивалась при старом губернаторе, а быть может, и еще раньше — так грязны и закопчены были дорогие тисненые обои; и от медных отдушников в замаскированной обоями печи тянулись черно-желтые потоки, как из неаккуратного старческого рта. Зимою, при народе, при вечернем освещении все это не замечалось, а теперь лезло в глаза своим нарядным убожеством и мутило. Вот картина: какой-то итальянский лунный пейзаж — висит он криво, и никто этого не замечает, и кажется, что всегда висел он так, и при старом губернаторе, и при том, который был еще раньше. Мебель тоже дорогая, но просиженная, потертая, пропитанная пылью, — похоже вообще на номер в дорогой гостинице, где сам хозяин давно умер от удара, а дело ведут неряшливые, вечно ссорящиеся между собою наследники. И ничего не было своего: даже альбом с карточками был чужой, казенный или кем-то здесь позабытый: вместо лиц друзей и близких шли виды города — семинария и окружной суд, — четыре незнакомые чиновника, два сидят и два стоят над ними — какой-то выцветший архиерей — и круглая дыра до самого переплета.

— Какая мерзость! — громко сказал губернатор и брезгливо бросил альбом.

Рассматривал карточки он стоя и, повернувшись на каблуках, дернув погоном, сердито зашагал прямыми твердыми шагами: «Так ходят губернаторы. Так ходят — губернаторы».

Так ходил по этой казенной квартире и прежний губернатор, и тот, что был до него, и другие, неизвестные. Откуда-то являлись, ходили твердыми и прямыми шагами, а над ними боком висел итальянский пейзаж, устраивали приемы, даже танцы, а потом куда-то исчезали. Быть может, тоже в кого-нибудь стреляли — что-то в этом роде было при третьем до него губернаторе.

По безлюдной площади прошел маляр, весь измазанный краской, с ведром и кистью — и опять никого. С ободранного тополя внезапно оторвался желтый дырявый лист и, кружась, поплыл книзу — и сразу вихрем в голове закружились: взмах белого платка, выстрелы, кровь. Встают ненужные подробности: как он приготовлял платок для сигнала. Он заранее вынул его из кармана и, зажав в маленький твердый комок, держал в правой руке; потом осторожно расправил его и быстро махнул, но не вверх, а вперед, словно бросал что. Словно бросал пули. И вот тут он перешагнул через что-то, через какой-то высокий, невидимый порог, и железная дверь с громким скрипом железных петель захлопнулась сзади — и нет возврата.

— Ax, это вы, Лев Андреевич! Наконец-то, я вас заждался.

— Простите, Петр Ильич, но в этом дрянном городишке ничего не достанешь.

— Ну, едем, едем. Да, послушайте! — Губернатор остановился и раздраженно, сделав рот трубой, заговорил. — Почему это во всех наших присутственных местах такая грязь? Возьмите нашу канцелярию. Или был как-то я в жандармском управлении — так ведь это что же такое! Ведь это же кабак, конюшня. Сидят люди в чистых мундирах, а кругом на аршин грязи.

— Денег нет.

— Вздор! Отговорки! А это, — губернатор широко обвел рукою, — вы взгляните, что же это такое. Это же мерзость.

— Петр Ильич! Да кто же вам мешает переделать по-своему. Ведь уж сколько раз я предлагал это Марии Петровне, и ее превосходительство вполне разделяет…

Уже на ходу губернатор отрывисто бросил:

— Не стоит.

Чиновник сочувственно взглянул на его широкую спину, жилистую шею, двумя колонками подпирающую череп, и, вкладывая в голос беззаботность, сказал:

— Да, кстати. Встретил сейчас Судака, говорит, что вчера последнего раненого выписали. Самого тяжелого, почти никакой надежды не было, что поправится. Удивительно живучий народ.

Судаком в губернаторском домашнем кругу назывался полицеймейстер — за свои вытаращенные бесцветные глаза, длинный рост и узкую рыбью спину.

Губернатор не ответил. На подъезде его сразу охватило осенней свежестью и солнечным теплом — как будто существовали они отдельно, и свежесть и тепло, и чувствовались также порознь. И небо было милое: нежное, далекое, неожиданное и прелестно голубое. Хорошо теперь на даче!

Страница 3 из 16

Вам также может понравиться

Страница 1 из 402

Назад12402Далее