Читать бесплатно онлайн

Шум времени

Автор Осип Эмильевич Мандельштам

0+50 читателей

personВсе книги автора

Удобнее читать в приложении

Читать в Telegram Читать в MAX Читать в VK Читать в WEB

menu_bookЧитать здесь

AI-разбор доступен после входа

Суть книги, пересказ, главный конфликт, ключевые идеи, вывод, кому полезна, главные темы, персонажи и цитаты можно получить после входа в BookRa.

auto_awesomeПолучить AI-разбор

О книге

Автобиографическое произведение «Шум времени» – это не летопись, а оратория эпохи – и вместе с тем воспоминания, глубоко личные. Мемуары Мандельштама, как заметил Андрей Битов, «пишутся не потом, а сейчас, со скоростью и внезапностью лирики».

Дата написания1970-01-01

Язык книгиru

Язык оригинала0

Возрастное ограничение0+

Жанры

классическая проза

Читать онлайн

Страница 1 из 114

Annotation

Осип Мандельштам (1891–1938) — одна из ключевых фигур русской культуры XX века, ее совершенно особый и самобытный поэтический голос. «В ремесле словесном я ценю только дикое мясо, только сумасшедший нарост», — так определял Мандельштам особенность своей прозы с ее афористичной, лаконичной, плотной языковой тканью. Это прежде всего «Шум времени», не летопись, а оратория эпохи — и вместе с тем воспоминания, глубоко личные.

В книгу вошли произведения «Шум времени», «Феодосия», «Египетская марка», «Четвертая проза», «Путешествие в Армению», ярко запечатлевшие общественную и литературную жизнь 10–30-х годов ушедшего столетия.

Виктор Чалмаев. Импровизация судьбы

Шум времени

Музыка в Павловске

Ребяческий империализм

Бунты и француженки

Книжный шкап

Финляндия

Хаос иудейский

Концерты Гофмана и Кубелика

Тенишевское училище

Сергей Иваныч

Юлий Матвеич

Эрфуртская программа

Семья Синани

Комиссаржевская

«В не по чину барственной шубе»

Феодосия

Начальник порта

Старухина птица

Бармы закона

Мазеса да Винчи

Путешествие в Армению

Севан

Ашот Ованесьян

Москва

Сухум

Французы

Вокруг натуралистов

Аштарак

Алагез

Армения. Стихи

Воспоминания. Очерки

Киев

Холодное лето

Сухаревка

Письма разных лет

Из стихотворений 1913–1937 гг.

Из писем отцу 1929–1936 гг

К Ю. Н. Тынянову 21 января 1937. Воронеж

К К. И. Чуковскому [Начало 1937]

К В. П. Ставскому 30 апреля 1937 г.

К брату Александру Эмильевичу Мандельштаму (и жене)

Рождение улыбки. Стихи 1936–1937 гг.

Записные книжки. Заметки

Записи 1931 года

Записные книжки 1931–1932 годов

1. (Путешествие в Армению)

«Разговор о Данте» — Из первоначальной Редакции, из черновых записей И заметок. (1932)

Записи и отрывки Неизвестных лет

Записи 1935–1936 годов

«Изменническая лирика», или стихотворения о любви

Приложение Воспоминания. Эссе

М. Цветаева. История одного посвящения

1. Уничтожение ценностей

2. Город Александров, Владимирской губернии

3. Защита бывшего

А. Цветаева. Из воспоминаний

Сергей Маковский. Осип Мандельштам

Илья Эренбург. Осип Мандельштам

Надежда Мандельштам. Большая форма

Н. Е. Штемпель. Мандельштам в Воронеже

Литературно-исторический комментарий

notes

Виктор Чалмаев. Импровизация судьбы

Я уменьшаюсь там — меня уж не заметят, Но в книгах ласковых и в играх детворы Воскресну я — сказать, что солнце светит.

О. Мандельштам. «Ода» (1937)

Современники Осипа Мандельштама, воссоздавая эпизод его появления в редакции акмеистического журнала «Аполлон» — он пришел вместе с матерью Флорой Осиповной Вербловской, — очень быстро ощутили одно препятствие, сбивавшее объектив, мешавшее, если угодно, точности «снимка». Юный поэт уже тогда был лишен «статичности», полон сумятицы, он пребывал в состоянии изменчивости, какого-то трудного боренья с самим собой. Этакий неусидчивый, ершистый, конфликтный «егоза»! К тому же Бог весть что о себе предполагающий…

Едва ли кто из первых портретистов Мандельштама — скажем, тот же редактор «Аполлона» С. К. Маковский, поэт М. А. Волошин — понимал, что сконфуженный, льнущий к матери юноша, избравший мучительный путь русского поэта, решает для себя множество труднейших вопросов. С чем, с каким багажом входить в русскую поэзию и православие, в эту завораживающую и опасную бездну? «Быть русским — мало им родиться», — скажет Игорь Северянин. А ведь смущенный юноша, готовый сполна разделить участь России, принять даже ее тяжелую железную кару, не имел и этого «мало»! Родился он в Варшаве, в семье торговца кожами, в юности учившегося в талмудической школе, одинаково плохо говорившего и по-немецки и по-польски, рос вне православия и долгое время, по существу, вне почвы русского языка…

Было над чем задуматься. Очень ли полноценна стартовая позиция да еще с явной, как отметит С. Рассадин, «разночинной неполноценностью, межеумочностью», «косноязычием рождения» для восхождения в качестве яркого русского поэта?

Собеседники из новой поэтической среды обитания сразу заметили устойчивые внешние черты в текучем, непрерывно менявшемся портрете, полном претензий и неуверенности, Мандельштама, сохранившиеся навсегда: вечное поднятье, вскидывание головы, выдвижение вперед подбородка, привычку закрывать глаза при чтении стихов, мешковатую одежду, неловкую, неэлегантную, будь то сюртук или пиджак. Из длинных рукавов пиджака нередко торчали только кончики пальцев. Поднятие головы было формой постоянного духовного пророческого самоутверждения, невольного преодоления внутренних тревог. Тут не до складок одежды, не до рукавов пиджака! На вещах всегда лежит отпечаток человека…

Таким смятенным запечатлел себя поэт — вовсе не считаясь с невольным самоумалением — в стихотворении «Автопортрет» (1914):

В поднятьи головы крылатый Намек — но мешковат сюртук; В закрытьи глаз, в покое рук — Тайник движенья непочатый. Так вот кому летать и петь И слова пламенная ковкость, — Чтоб прирожденную неловкость Врожденным ритмом одолеть!

(Курсив мой. — В. Ч.)

Не правда ли — неплохое введение в поэтическую биографию, во все изначально драматичное автобиографическое пространство поэта? Образуемое стихами и прозой, письмами и дневниками, даже жестами, поступками, запечатленными на экране памяти современников? Безусловно, прав мастер «литературных раскопок» биограф поэта О. А. Лекманов,[1] сказавший, что «многие из мемуарных портретов поэта как бы вышиты по канве мандельштамовского стихотворения».

Поэт явно подтолкнул мемуаристов к определенному штампу, к представлению его в образе еврея Соломона из повести Чехова «Степь»: «Короткие брючки, куцый пиджак, карикатурный нос и вся его птичья, общипанная фигура». Для Н. Пунина, мужа А. Ахматовой в 20–30-е годы, он — «маленький еврей», для А. Блока «жидочек-артист», для Г. Иванова — «актерский ученик», «ангел», для И. Эренбурга — «щуплый, маленький, с закинутой назад головкой, на которой волосы встают хохолком, похожий на молоденького петушка».

И все же ориентация на стихотворный «Автопортрет», на внешнее сходство застенчивого поэта с заносчивым петушком[2], не сельским, конечно, а тем, что разрывает своим криком ночную тьму у античного Акрополя (это нравилось и самому Мандельштаму), не вполне правомерна. Вдова поэта Н. Я. Мандельштам в частной беседе рекомендовала совершенно иной символ, выдвигала как самые многозначительные строки 1932 года:

Только стихов виноградное мясо Мне освежило случайно язык.

(«Батюшков»)

На наш взгляд, есть еще одно, самое автобиографичное, итоговое произведение поэта — «Мой щегол, я голову закину» (1936), — вновь говорящее и о «тайнике движенья тайном», и о необычайной цельности и единстве его жизни как сплошной импровизации судьбы. Оно, говоря по-народному, подтверждает мысль, что каков человек в колыбельку — таков он и в могилку. Причем этот главный автопортрет, последняя оглядка на самого себя, осматривание прожитого и предстоящего со стороны, извне, создан на исходе жизни:

Страница 1 из 114

Назад1 2…114 Далее