Загрузка...
Аббат Обен — обложка книги
Язык книгиru
Возрастное ограничение0+
Темы
письмааббатНуармутье19 векрелигиядружбаприродафранцузская деревняэпистолярный романдневник

Описание

Книга сочетает повествование о жизни и духовных поисках аббата Обена, рассказанное через письма женщины из Нуармутье, с подробным справочником цитат, демонстрирующим широкий культурный контекст.

Главный конфликт / проблема

Конфликт между личными стремлениями писателя и религиозной карьерой аббата

Ключевые идеи

  • Женщина из Нуармутье сталкивается с финансовыми трудностями и ищет пути улучшения своего положения.
  • Встреча с аббатом Обеном открывает ей новые горизонты в ботанике и религиозной жизни.
  • Письма отражают попытки женщины влиять на карьеру аббата и её личные чувства к нему.
  • Многообразие литературных источников, от классических до современных
  • Сочетание исторических и художественных тем в цитатах
  • Показ культурного контекста и влияния на повествование

Вывод

Книга приводит к выводу о сложных взаимоотношениях между личными желаниями и религиозными обязанностями, а также о значении культурного контекста в формировании личности

Кому полезна

  • Люди, интересующиеся историей религии и ботаникой
  • Любители художественной литературы с интересом к культурным ссылкам

Главные темы

  • Духовная карьера аббата
  • Ботаника как часть религиозной жизни
  • Культурный контекст и литературные ссылки

Персонажи

  • Аббат Обен — Молодой, образованный священник, интересуется ботаникой, проводит проповеди, позже уходит в город. Знает древних авторов.
  • Г-жа де П. — Женщина, замужняя, сталкивается с финансовыми трудностями, интересуется ботаникой и религиозной жизнью.
  • Анри — Супруг, который переезжает в Нуармутье ради экономии.
  • Дядя-епископ — Родственник, который может назначить аббата в Париж.
  • Аббат Ратон — Замена аббата Обен после его смерти.
  • Кризаль — говорит о толстом Плутархе, демонстрируя ироническое отношение к классическим источникам.
  • Пет Абеляр — объект двухтомного сочинения Шарля де Ремюза.
  • Элоиза — объект любви в двухтомном сочинении.
  • Фома Бекет — помянут в контексте исторических событий.
  • Аббат Бруно — знает древних авторов.

Цитаты

  • Я обещала тебе писать, моя дорогая Софи.
  • Кюре святой Марии умер…
  • толстом Плутархе, годном только для того, чтобы закладывать в него кружевные брыжи
  • О Мелибей, божество сотворило нам эти досуга
  • Повествуя, дрожу
  • Зевс, что за племя нам послал ты в женщинах!
  • По обычаю мудрецов. Будь здоров и люби меня

Сводка по автору из Wikidata

1803–1870. Prosper Mérimée. французский писатель и переводчик

Читать онлайн

Страница 1 из 5

Annotation

Проспер Мериме (1803—1870) начинал свою литературную деятельность с поэтических и драматических произведений. На основе обширного исторического материала писатель создал роман «Хроника царствования Карла IX», посвященный трагическим эпизодам эпохи религиозных войн XVI века. Но наибольшую популярность завоевали новеллы Мериме. Галерея ярких, самобытных, бессмертных образов создана писателем, и доказательство тому — новелла «Кармен», ставшая основой многочисленных балетных, оперных, театральных постановок и экранизаций.

Проспер Мериме

1

2

3

4

5

6

notes

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

Проспер Мериме АББАТ ОБЕН

Незачем рассказывать, каким путем нижеследующие письма попали к нам в руки. Они показались нам любопытными, нравоучительными и назидательными. Мы их печатаем без всяких изменений, опуская лишь некоторые собственные имена и несколько мест, не имеющих отношения к случаю с аббатом Обеном.

1

Г-жа де П. к г-же де Ж.

Нуармутье, …ноября 1844

Я обещала тебе писать, моя дорогая Софи, и держу слово; да это и лучшее, чем я могла бы занять эти длинные вечера. Из моего последнего письма ты знаешь, как вдруг я убедилась одновременно и что мне тридцать лет, и что я разорена. Первое из этих несчастий, увы, непоправимо. Со вторым мы миримся довольно плохо, но как-никак миримся. Чтобы привести в порядок наши дела, нам необходимо прожить по меньшей мере два года в этом мрачном замке, откуда я тебе пишу. Я была неподражаема. Как только мне стало известно положение наших финансов, я предложила Анри переселиться ради дешевизны в деревню, и через неделю мы были в Нуармутье. Я не стану тебе описывать наше путешествие. Уже много лет мне не приходилось бывать так долго наедине с мужем. Разумеется, оба мы были в довольно дурном расположении духа, но, так как я твердо решила ничем этого не обнаруживать, все обошлось хорошо. Ты знаешь мои «великие решения» и знаешь, умею ли я их выполнять. Вот мы и на новоселье. В отношении живописности Нуармутье не оставляет желать лучшего. Леса, скалы, море в четверти мили. У нас четыре толстые башни, со стенами в пятнадцать футов толщиной. В амбразуре одного из окон я устроила себе кабинет. Моя гостиная, длиной в шестьдесят футов, украшена ковром «с зверями»; она поистине великолепна, когда в ней горят восемь свечей: таково праздничное освещение. Я умираю от страха всякий раз, когда прохожу по ней после захода солнца. Все это, само собой разумеется, очень плохо обставлено. Двери не запираются, обшивка трещит, ветер свищет, и море шумит самым зловещим образом. Однако я начинаю привыкать. Я прибираюсь, чиню, сажаю; к холодам у меня будет сносный бивак. Ты можешь быть уверена, что к весне твоя башня будет готова. Ах, если бы ты была уже в ней! Нуармутье хорош тем, что у нас нет никаких соседей. Одиночество полное. Гостей у меня, слава богу, не бывает, кроме нашего кюре, аббата Обена. Это очень тихий молодой человек, хоть у него густые брови дугой и большие черные глаза, как у предателя из мелодрамы. Прошлое воскресенье он говорил нам проповедь; для провинциальной проповеди — довольно недурно, и притом точно на заказ: что «несчастие является благодеянием промысла, очищающим наши души». Пусть так! В таком случае мы должны быть благодарны честному маклеру, который пожелал нас очистить, похищая у нас наше состояние. До свидания, моя дорогая. Привезли мой рояль и груду ящиков. Иду получать их.

P.S. Я распечатываю письмо, чтобы поблагодарить тебя за подарок. Все это слишком роскошно, чересчур роскошно для Нуармутье. Серая шляпка мне очень нравится. Я узнаю твой вкус. Я надену ее в воскресенье к обедне: вдруг окажется какой-нибудь коммивояжер, который сможет ее оценить. Но за кого ты меня принимаешь, посылая мне романы? Я хочу быть особой серьезной, да я такая и есть. Разве у меня нет на то веских причин? Я буду учиться. К моему возвращению в Париж через три года (мне будет тридцать три года, боже правый!) я хочу быть Филаминтой[1]. По правде говоря, я не знаю, каких книг у тебя попросить. Чем ты мне посоветуешь заняться? Немецким или латынью? Было бы очень приятно читать «Вильгельма Мейстера» в подлиннике или «Сказки» Гофмана. Нуармутье — самое подходящее место для фантастических сказок. Но как научиться немецкому в Нуармутье? Латынью я бы занялась охотно, потому что я нахожу несправедливым, что ее знают только одни мужчины. Мне хочется брать уроки у нашего кюре…

2

Она же к той же

Нуармутье, …декабря 1844

Тебя это удивляет, но время идет быстрее, чем ты думаешь, быстрее, чем думала я сама. Что больше всего поддерживает мое мужество, так это малодушие моего господина и повелителя. Право же, мужчины ниже нас. Его подавленность, его avvilimento[2] переходят границы дозволенного. Он встает насколько может позже, уезжает верхом или на охоту или же отправляется в гости к скучнейшим людям — нотариусам или королевским прокурорам, которые живут в городе, то есть в шести милях от нас. Надо его видеть, когда идет дождь! Вот уже неделя, как он начал «Мопра»[3], и все еще на первом томе. «Лучше хвалить себя, чем хулить других». Это одна из твоих пословиц. Поэтому я его оставлю и скажу о себе. Деревенский воздух полезен мне бесконечно. Чувствую я себя восхитительно, и когда гляжу на себя в зеркало (что за зеркало!), то нахожу, что мне нельзя дать тридцати лет; и потом я много гуляю. Вчера мне удалось свести Анри на берег моря. Пока он стрелял чаек, я читала песнь пиратов из «Гяура»[4]. На берегу, у морских волн, эти прекрасные стихи кажутся еще прекраснее. Наше море не может сравниться с морем Греции, но в нем есть своя поэзия, как во всяком море. Знаешь, что меня поражает в лорде Байроне? Это то, что он видит и понимает природу. Он говорит о море не потому, что едал палтуса и устрицы. Он плавал; он видел бури. Все его описания дагерротипны. А у наших поэтов — прежде всего рифма, потом уже смысл, если в стихе хватит места. Пока я гуляла, читая, смотря и любуясь, аббат Обен — я не помню, говорила ли я тебе о моем аббате, это наш сельский кюре — подошел ко мне. Это молодой священник, который мне очень нравится. Он образован и умеет «говорить с людьми». К тому же по его большим черным глазам и бледному, меланхолическому лицу я догадываюсь, что у него должна была быть интересная жизнь, и мне хочется, чтобы он мне ее рассказал. Мы говорили о море, о поэзии; и, что должно тебя удивить в кюре из какого-то Нуармутье, он хорошо говорит об этом. Потом он свел меня к развалинам старого аббатства на скале и показал мне большой портал, весь покрытый изваяниями очаровательных чудовищ. Ах, если бы у меня были деньги, как бы я все это восстановила! Затем, несмотря на возражения Анри, которому хотелось идти обедать, я настояла на том, чтобы зайти к священнику в дом, посмотреть любопытный ковчежец, который он нашел у одного крестьянина. Это действительно очень красиво: ларчик из лиможской эмали, который был бы прелестной шкатулкой для драгоценностей. Но что за дом, боже праведный! А мы-то еще считаем, что мы бедны! Представь себе маленькую комнатку вровень с землей, с неровным кирпичным полом, выбеленную известью, где стоят стол, четыре стула и соломенное кресло с подушкой в виде блина, набитой какими-то персиковыми косточками и обтянутой холстиной в белую и красную клетку. На столе лежало несколько больших греческих и латинских фолиантов. Это отцы церкви, а под ними я нашла «Жослена»[5], как будто его спрятали. Аббат покраснел. Впрочем, он отлично принимал нас в своей жалкой лачуге: ни гордости, ни ложного стыда. Я и раньше подозревала, что у него должна была быть какая-то романическая история. Теперь у меня есть тому доказательство. В византийском ларчике, который он нам показал, лежал увядший букет, которому по меньшей мере пять-шесть лет.

Страница 1 из 5

Назад125Далее

Вам также может понравиться

Страница 1 из 407

Назад12407Далее