Утром, когда я проснулся, спальню заливал ослепительно яркий свет. Окно, по краям жалюзи, обрамляли блистающие солнечные полоски. Ощутив на лице ледяное дыхание выстуженной комнаты, я натянул одеяло до подбородка. И сразу же, словно приутихшая ночью боль, меня кольнула мысль о визите к ректору.

Часы за окном начали отбивать четверти – сначала где-то вдалеке, потом на церкви Пресвятой девы. Марии, потом у нас и, с небольшим запозданием, в соседнем колледже. Через несколько минут бой часов затих, комнату опять затопила тишина, но вскоре дверь отворилась и вошел, мягко ступая, Бидвелл. Подняв жалюзи, он глянул на часы Резиденции, сверился со своими и произнес ритуальную утреннюю фразу:

– Уже девять, сэр.

– Благодарю, – пробормотал я. Его по-крестьянски румяное лицо было хитровато простодушным.

– Студеное утречко, сэр, – сказал Бидвелл. – Вам-то тепло спалось?

– Вполне, – ответил я, ничуть не покривив душой. Моя узкая, словно келья монаха, спальня не прогревалась по-настоящему уже лет пятьсот. Я не уставал изумляться, насколько точно отражает она в миниатюре бытовую жизнь всего нашего колледжа с ее причудливой смесью средневековой роскоши и полнейшей неустроенности. Однако со временем человек привыкает ко всему, так что морозный воздух, которым я дышал по ночам, лежа в теплой постели, превосходно убаюкивал меня, и в других условиях мне теперь просто трудно было уснуть.

Я все утро откладывал звонок в Резиденцию, но часов около одиннадцати наконец позвонил и попросил позвать к телефону леди Мюриэл – ректор, шотландец из богатой интеллигентской семьи, женился лет в сорок на дочери графа. Ее голос прозвучал по-обычному громко и уверенно:

– Приходите, мы будем рады, мистер Элиот. Муж тоже наверняка обрадуется вашему приходу.

Я спустился по лестнице и пересек дворик. В гостиной Резиденции меня встретила дочь Ройса – Джоан. Я хотел подбодрить ее, попытался что-то сказать, но она сразу же перебила меня:

– Я не вынесу этого ужасного притворства! Почему они скрывают от него правду?

Ей было около двадцати лет. Ее умное лицо еще хранило отпечаток угрюмой отроческой замкнутости: от природы крепкая, она казалась себе дурнушкой и втайне мучилась. А между тем все, кроме ее самой, видели, что сквозь ее девическую угловатость уже зримо проступает легкое и привлекательное изящество.

Но сегодня она была мрачной из-за постигшего их семью несчастья, и банальные слова сочувствия но могли, конечно, утешить эту необычайно искреннюю девушку.

Вскоре появилась ее мать: плотная и безукоризненно прямая, ока бесшумно шла к нам по ворсистому ковру, привычно лавируя между китайскими ширмами и тяжелыми барочными креслами просторной, вытянутой в длину гостиной со множеством дорогих безделушек.

– Доброе утро, мистер Элиот, – сказала она. – Мы все понимаем – это очень грустный визит.

Она смотрела на меня сдержанно, спокойно и твердо, но в этой сдержанности, в спокойной твердости ее больших карих глаз таилась странная наивность.

– Я узнал обо всем только поздно вечером, – проговорил я, – и мне было неудобно вас беспокоить.

– Да и нам сообщили только под вечер, перед самым обедом, – ответила леди Мюриэл. – Мы даже не подозревали, что все может обернуться так трагично. Нам пришлось очень поспешно решать, как себя вести.

– Я не знаю, чем я мог бы помочь, – проговорил я, – но если вам что-нибудь понадобится…

– Спасибо, мистер Элиот. Большое спасибо – и вам, и всем коллегам Вернона. С его последней рукописью нам, я думаю, поможет Рой Калверт. А вас мне хочется попросить сейчас только об одном, но это очень важно. Вы, наверно, уже знаете, что муж не догадывается о своем положении. Он уверен, что врачи не нашли ничего серьезного. Ему сказали, что у него обнаружены признаки язвы, и он надеется скоро встать. Прошу вас, мистер Элиот, когда вы будете с ним разговаривать, взвешивайте каждое свое слово – чтобы он ни о чем не догадался.

– Это нелегко, леди Мюриэл. Но я попытаюсь.

– Надеюсь, вы понимаете, что я-то уже веду себя именно так. Мне тоже нелегко.

От ее удивительно прямой фигуры веяло царственным величием. Она была непреклонна.

– У меня нет сомнений, – сказала она, – что я поступаю правильно. Это последняя помощь, которую мы обязаны ему оказать. Тогда еще месяц или два он проживет в покое.

– Неужели ты думаешь, – страстно воскликнула Джоан, – что ему нужен только покой? Неужели не понимаешь, какой страшной ценой ему придется расплачиваться за спокойный месяц или два? Сам он никогда бы на это не согласился!

– Джоан, мне ведь же известно твое мнение, – ласково, но твердо сказала леди Мюриэл.

– Тогда почему же ты не прекратишь этот фарс? – В измученном голосе Джоан послышались слезы. – Почему ты хочешь лишить его человеческого достоинства?

– Ты прекрасно знаешь, что я не покушаюсь на его достоинство, – ответила ей мать и, сразу же обратившись ко мне, добавила: – Надеюсь, вы простите нас за обсуждение наших семейных разногласий? Вам, конечно, неинтересно их слушать. Если вы не возражаете, я отведу вас к мужу.

Поднимаясь за леди Мюриэл по лестнице, я думал об ее холодной неуязвимости и властной прямолинейности, об ее внутреннем бесстрашии и откровенном снобизме. Под ледяной самоуверенностью она скрывала – даже от своих близких – тоску по сердечной теплоте в отношениях с людьми. И сама, на мой взгляд, не понимала, зачем это делает.

Она ввела меня в такую же просторную, как гостиная, спальню и громко сказала:

– Это мистер Элиот, он пришел тебя навестить. Я оставлю вас вдвоем.

– Очень рад вас видеть, – отозвался с кровати Ройс. Его голос, резковатый, веселый и задушевный, нисколько не изменился, хотя я разговаривал с ним в последний раз еще до болезни. И на мгновение мне показалось, что он совершенно здоров.

– Я объяснила мистеру Элиоту, что врачи ожидают полного выздоровления к концу триместра, – сказала леди Мюриэл. – Но сегодня тебе не стоит переутомляться. – Она разговаривала с ним в точности так же, как со мной. – Через полчаса я вернусь за вами, мистер Элиот.

С этими словами она ушла.

– Присаживайтесь, – сказал мне Ройс. Я пододвинул стул к его кровати и сел. Он лежал на спине, разглядывая гигантский – чуть ли не во весь потолок – лепной раскрашенный герб нашего колледжа. Он немного похудел, но щеки у него были по-прежнему круглые; его темные волосы слегка серебрились только у висков и над ушами, морщин на лице почти не было, а губы казались по-юношески свежими. Ему уже исполнилось шестьдесят два года, но выглядел он гораздо моложе.

– Удивительно это приятно, – не скрывая радостного возбуждения, проговорил он, – узнать, что со здоровьем у тебя все в порядке. Перед обследованием мне, признаться, было немного не по себе. Не помню уж, говорил я вам или нет, что не очень-то жалую врачей, но вчера вечером я слушал их с огромным удовольствием.

Он улыбнулся.

Страница 3 из 92

Назад 1 2 3 4…92 Далее