Профессорскую мягко озаряли отблески огня. Я пришел первый, электрические лампы еще не горели, но пламя в открытом камине освещало розовыми блинами окопные шторы и бокалы на овальном столе, уже накрытом для послеобеденного десерта. Я налил себе хереса, взял вечернюю газету и устроился в кресле возле камина. Стол был накрыт только на шестерых, его не заставленная посудой полированная столешница багрово поблескивала, а у председательского места я заметил бутылку кларета.

Джего и Винслоу пришли почти одновременно; Винслоу бросил свою университетскую шапочку с прямоугольным верхом на одно кресло, сам сел в другое и кивнул мне с чуть саркастической, но отнюдь не враждебной улыбкой.

– Вы позволите налить вам хересу, казначей? – слишком, на мой взгляд, официально спросил его Джего: он с трудом находил естественный тон, обращаясь к Винслоу.

– Это будет очень любезно с вашей стороны. Очень.

– Кажется, я расплескал чуть ли не половину рюмки, – принялся извиняться Джего.

– Нет-нет, вы необычайно любезны, – в тон ему ответил Винслоу.

Появился дворецкий и подал Винслоу список обедающих.

– Сегодня нас будет очень немного, – сказал Винслоу. – Мы с вами, Кристл, почтеннейший Браун да юный Льюк. – Он посмотрел на бутылку кларета и закончил: – Но зато нам, видимо, предстоит отметить какое-то радостное событие. Я уверен – и готов поручиться за это еще одной бутылкой, – что кларет заказал почтеннейший Браун. Хотелось бы мне знать, какой у него сегодня праздник.

Джего недоуменно покачал головой и спросил:

– Налить вам еще хереса, казначей?

– Это будет очень любезно с вашей стороны, мой друг. Очень.

Винслоу не спеша прихлебывал херес, а я украдкой наблюдал за ним. В профиль его лицо казалось странно уступчатым – из-за длинного носа и выдвинутого вперед подбородка. Его полускрытые тяжелыми веками глаза, худые щеки и запавшие виски вдруг напомнили мне – по контрасту – полное, округлое лицо Ройса. Но движения краснолицего долговязого казначея были по-молодому живыми и проворными, хотя он был старше ректора на два или три года.

Казначей, несмотря на свою всегдашнюю язвительность, держался более чопорно, чем другие наставники. Он был богат и любил упоминать про своего деда – торговца тканями, – но умалчивал, что тот происходил из весьма уважаемой в своем графстве дворянской семьи, хотя и был лишь младшим сыном. Винслоу никогда не ладил с Ройсом, однако леди Мюриэл изредка называла его по имени, – только он один и удостаивался этой чести, потому что ее снобизм не позволял ей признавать других членов Совета равными себе в социальном отношении.

Из-за яростной вспыльчивости и злого языка Винслоу перессорился почти со всеми коллегами. О его давней ссоре с Ройсом ходили разные слухи, и я но знал, которому верить. Он и Джего были совершенно несовместимы. Кристл не выносил его. В общем, похвастаться ему было нечем. Кончая университет, он специализировался по классической филологии, но не опубликовал ни одной интересной работы. Обязанности казначея выполнял добросовестно – и только. Однако коллеги смутно ощущали в нем незаурядного человека и как бы помимо воли бывали весьма уважительны с ним, если он удостаивал их своим вниманием.

Он уже допивал второй бокал хереса. Джего, пытаясь задобрить его, почтительно спросил:

– Вам передали мой отчет об израсходованных стипендиях?

– Передали, благодарю вас.

– Надеюсь, я ничего не упустил?

Глядя на него из-под тяжелых полуопущенных век, Винслоу секунду помолчал и ответил:

– Весьма вероятно. Весьма вероятно. – Потом снова помолчал и добавил: – Я буду вам чрезвычайно признателен, если вы при случае объясните мне, о чем, собственно, идет речь.

– Я приложил все старания, чтобы отчет был предельно ясным, – подавив раздражение, со смехом проговорил Джего.

– В том-то и дело, что ясность обыкновенно достигается размышлениями, а не стараниями.

Тут уж Джего рассвирепел.

– Меня пока еще никто не обвинял в том, что я не умею выражать свои мысли!

– Наверно, всему виной моя предельная тупость, – сказал Винслоу. – Но понимаете ли, когда я читаю ваши заметки, у меня туманятся мозги.

– Не кажется ли вам, господин казначей, – взорвался Джего, – что вы – директор школы, а я – нерадивый ученик?

– Иногда кажется, любезнейший старший наставник, иногда кажется.

Джего со злостью схватил газету, но и это время дверь открылась и вошли Кристл с Брауном. Браун – дородный и ладный, с широким румяным лицом – тотчас насторожился, его добрые, но зоркие глаза за стеклами очков мгновенно стали остро пронзительными, потому что, мимолетно глянув на Джего и Винслоу, он сразу же почувствовал назревающую ссору.

– Добрый вам вечер, – невозмутимо сказал вошедшим Винслоу.

Кристл кивнул и подошел к Джего; Браун спокойно заговорил со мной и Винслоу; вскоре пробил колокол, возвестивший обед. Когда дворецкий, распахнув дверь, объявил, что стол накрыт, появился запыхавшийся Льюк я пошел вместе со всеми в трапезную. Она встретила нас пронизывающим холодом, так что мы едва дождались конца молитвы. Сегодня трапезная выглядела по-особому неуютно-холодной, потому что продолжались каникулы и за студенческими столами сидело лишь несколько старшекурсников, а на возвышении, там, где обыкновенно обедают члены Совета, нас было всего шестеро.

Винслоу сел во главе стола, другие выбрали себе места так, чтобы оказаться рядом с единомышленниками; Джего не захотел быть соседом Винслоу, и справа от казначея пришлось сесть мне. Джего устроился возле меня, рядом с ним сел Льюк, а напротив нас расположились Браун – по левую руку от казначея – и Кристл: он тоже не хотел сидеть рядом с Винслоу.

Браун глянул на меня с почти неприметной, по грустной усмешкой – его огорчали ссоры между наставниками, хотя он мастерски умел их улаживать, – а потом заговорил с Винслоу о столовом серебре колледжа, хранением которого заведовал казначей. Я почти не слушал их и рассеянно рассматривал один из портретов на стене трапезной. Неожиданно мое внимание привлек резко изменившийся по тону голос Джего: теперь он обращался не к Винслоу, а к юному Льюку.

– По вашему победному виду, Льюк, – сказал Джего, – можно заключить, что вы у себя в лаборатории напали на какую-то золотоносную научную жилу.

Я скосил глаза вправо.

– Надеюсь, – ответил Льюк. – У меня тут родилась одна довольно интересная идея – сразу после рождества. – Льюк стал членом Совета всего несколько месяцев назад. Ему недавно исполнилось двадцать четыре года; когда он говорил о своей работе – торопливо глотая слова и гортанно раскатывая звук «р», – его одухотворенное и по-юношески свежее лицо покрывалось ярким румянцем. Он считался одним из самых перспективных физиков-ядерщиков в Кембридже.

– А вы могли бы объяснить сущность вашей идеи такому профану, как я?

– В общем виде, думаю, смог бы. Но мне еще и самому не все ясно. – Он радостно зарумянился. – Пока что я боюсь говорить об этом слишком определенно.

Страница 5 из 92

Назад 1…4 5 6…92 Далее