Загрузка...
Фонарщик на маяке — обложка книги
Язык книгиru
Возрастное ограничение0+
Темы
маякфонарщикПанамаморскойодиночествоприключенияисторияпутешествиясудоходствопамятка

Описание

В небольшом прибрежном городке Эспинвал после исчезновения фонарщика консул США ищет нового, и на его место приходит старый польский моряк Скавиньский. Его жизнь на маяке проходит в ритуалах и одиночестве, пока письмо из Польши не пробуждает в нём тоску по родине и предстоящие перемены.

Главный конфликт / проблема

Внутренний конфликт героя с памятью о родине и неизбежными переменами, а также поиск нового фонарщика после исчезновения прежнего

Ключевые идеи

  • Маяк – жизненно важный ориентир для судоходства.
  • Работа фонарщика требует исключительной аккуратности и стойкости.
  • Найти подходящего кандидата в столь сжатые сроки – непростая задача.
  • Старый солдат, обладающий богатым опытом, находит в работе на маяке утешение.
  • Память о прошлых приключениях помогает ему ценить спокойствие настоящего.
  • Одиночество и удовлетворение в изоляции
  • Медленная трансформация в мистическое единение с природой
  • Потеря индивидуальности и поиск внутреннего покоя
  • Сила литературы как связующего звена с родиной.
  • Одиночество маячника и его эмоциональная реакция на воспоминания.
  • Потеря поста и переход к новой жизни.
  • Пленами называются неизмеримые степи между Нью-Йорком и Калифорнией.

Вывод

Книга показывает, как человек, находясь в изоляции, может найти покой, но также сталкивается с неизбежными переменами, оставляя в сердце память о родине

Кому полезна

  • Любители художественной прозы
  • Читатели, интересующиеся психологией одиночества
  • Историки маяков и морской жизни

Главные темы

  • Потеря и поиск нового фонарщика
  • Одиночество и связь с природой
  • Тоска по родине и культурная идентичность

Персонажи

  • Скавиньский — Польский старик, около семидесяти лет, с богатым военным и морским опытом, ищущий покой. Пожилой, замкнутый, находящийся в гармонии с природой, но постепенно теряющий индивидуальность. Старый, одинокий, глубоко привязанный к своей родине, переживает сильную эмоциональную реакцию на полученные книги.
  • Джонс — Периодически доставлял пищу Скавиньскому, но позже перестал встречаться. Служебный персонаж, информирует Скавиньского о происшествии и увольнении.
  • М-р Айзек Фоконбридж — Человек, который быстро принимает решение и ценит опыт и аккуратность кандидата.

Цитаты

  • Вы откуда?
  • All right! — сказал он, — я принимаю вас. Вы будете фонарщиком.
  • Вставал он с рассветом, завтракал, чистил стекло фонаря и потом, усевшись на балконе, всматривался в морскую даль
  • Он оставлял её только в воскресенье утром. Тогда он надевал свой таможенный гранатный мундир с серебряными пуговицами, привешивал свои знаки отличия, и белая голова поднималась с гордостью, когда он слышал, как говорили креолы при его приближении: «хороший у нас фонарщик. — И не еретик, хотя и янки!»
  • «Литва, моя отчизна! ты как здоровье наше: Когда тебя утратим, ты нам милей и краше.»
  • «Вы не зажгли фонаря. Вам предстоит отставка. Лодка из Сан-Джеромо разбилась на мели.»
  • Пленами называются неизмеримые степи между Нью-Йорком и Калифорнией.

Сводка по автору из Wikidata

1846–1916. Henryk Sienkiewicz. польский писатель

Читать онлайн

Страница 4 из 5

Расходившаяся волна прорвала плотину воли. Старик зарыдал и упал наземь, седые волосы приникли к морскому песку. Вот скоро минет сорок лет, как он не видал родины, и Бог знает — сколько, как не слыхал родной речи; а вот теперь эта речь сама пришла к нему, переплыла океан и застала его, одинокого, на другом полушарии, такая любимая, такая дорогая, такая чудная! В рыданиях, что потрясали его, не было боли, а только нечаянно пробуждённая, невыразимая любовь, пред которою всё кажется ничем… Он просто своими слезами умолял о прощении её, далёкую, любимую, за то, что так уже состарился, так сжился с своею одинокою скалой, так забылся, что в нём и горе начало замирать. А теперь он «возвращался чудом»… Сердце его рвалось. Минуты проходили за минутами, а он всё лежал. Прилетели чайки, точно беспокоясь о своём старом друге. Приближалась минута, когда он обыкновенно отдавал им остатки своего обеда. Некоторые из них слетели с верху башни к нему, потом прилетели и ещё, и ещё, начали слегка клевать его носом и шуметь крыльями над его головой. Шум крыльев пробудил его. Слёзы он все выплакал, лицо его озарилось теперь каким-то ясным покоем, в глазах светилось вдохновение. Он отдал весь свой обед птицам, те улетели, а сам снова взял книжку. Солнце уже зашло за сады, за девственный лес Панамы и теперь медленно опускалось за перешеек, к другому океану, хотя и Атлантический ещё горел, точно в нём струилось раскалённое золото. В воздухе было ещё светло, читать было можно.

Теперь же дай умчаться душе моей унылой Туда, к холмам зелёным, в раздолье тех лесов…

Спустился сумрак, — на юге сумерки коротки, как мгновение ока. Старик прислонился головой к скале и закрыл глаза. А тогда Та, что «дивно в Острой Браме сияет горней славой», взяла его душу к родным полям «с пшеницей золотою, да с житом серебристым».

На небе горели ещё длинные полосы золота и пурпура, когда он по этой дороге стремился к родимому краю. Зашумели сосновые леса, зажурчали родные реки. Он видит всё, как было. Всё его спрашивает: «помнишь?» Он помнит! Он видит: необъятные поля, межи, луга, леса и деревушки. Ночь уже. В эту пору обыкновенно загорался его фонарь, но теперь старик — в родной деревне. Старая голова наклоняется к груди и засыпает. Одна картина сменяется другою быстро и отчасти беспорядочно. Он не видит родного дома, — его стёрла с лица земли война; не видит ни отца, ни матери, — те умерли ещё в его младенчестве; но деревня всё такая же, как будто он её оставил только вчера: ряд хижин с огоньками в окнах, плотина, мельница, два пруда, целую ночь кричащие хорами лягушек. Когда-то он в своей деревушке всю ночь простоял на часах; теперь и эта ночь представляется ему. Вот он снова улан и стоит на часах: корчма издали поглядывает своими горящими очами и шумит, и стучит, и ноет среди ночной тиши топотом ног, визгом скрипок и густым голосом контрабаса: «У-га! У-га!» То уланы выбивают такт подковами сапог, а ему так скучно одному! Время течёт медленно, наконец огни гаснут; теперь, куда ни кинь глазом, мгла, туман непроглядный: с лугов поднимаются испарения и окутывают весь мир белым саваном. Скажешь — точно море безбрежное, но это только поля: стоит лишь услыхать, как дергач крикнет в темноте, или лягушка квакнет в трясине. Ночь спокойна и холодна, настоящая польская ночь! Вдали шумит сосновый бор без ветра, как волна морская. Вскоре рассвет окрасит восход: вот уж и петухи запели, сидя на плетнях, один другому подают голос от хаты до хаты; вот и журавли кричат где-то в выси. Улану так свежо, хорошо. Там что-то говорили о завтрашней битве. Ну, он и пойдёт, как пойдут и другие, с криками и шелестом развевающихся знамён. Молодая кровь бьёт ключом, хотя утренний ветер и охлаждает её. Но вот и рассвет, рассвет… Ночь бледнеет; из мрака освобождаются леса, кустарники, ряд домов, мельница, тополя. Колодцы скрипят, как жестяной флюгер на башне. Какая это любимая земля, прекрасная, в розовых лучах зари! О, дорогая, дорогая!

Тише!.. Бдительный часовой слышит, как кто-то приближается. Верно идут перебить стражу.

Вдруг раздаётся какой-то голос над самым Скавиньским:

— Эй, старик! Вставайте! Что с вами?

Старик открывает глаза и смотрит с удивлением на стоящего пред ним человека. Обрывки мечтаний мешаются в его голове с действительностью. Наконец, видения бледнеют и пропадают. Пред ним Джонс — портовой стражник.

— Что с вами? — спрашивает Джонс. — Вы больны?

— Нет.

— Вы не зажгли фонаря. Вам предстоит отставка. Лодка из Сан-Джеромо разбилась на мели. По счастью, никто не утонул, иначе вы угодили бы под суд. Садитесь со мной, остальное услышите в консульстве.

Скавиньский побледнел; он, действительно, в эту ночь не зажёг фонаря.

Несколько дней спустя можно было видеть на палубе судна, идущего из Эспинваля до Нью-Йорка, старика. Бедняк потерял место. Перед ним предстоял новый путь скитания; ветер снова оторвал этот лист, чтобы бросать его из одного места в другое, чтобы натешиться над ним вволю. Старик за несколько дней сильно осунулся и опустился, только глаза светились по-прежнему. Рука его от времени до времени нащупывала на груди книжку, как бы опасаясь, не пропала ли она.

Перевод Вукола Михайловича Лаврова (1893)

Страница 4 из 5

Вам также может понравиться

Страница 1 из 407

Назад12407Далее