Читать бесплатно онлайн

Молитва

Автор Лев Николаевич Толстой

personВсе книги автора

Удобнее читать в приложении

Читать в Telegram Читать в MAX Читать в VK Читать в WEB

menu_bookЧитать здесь

Язык книгиru

Возрастное ограничение0+

Жанры

классическая проза

Темы

молитваматьребенокболезньпринятиерелигияпсихологиясемьяпотеряпокаяние

Описание

Мать, потерявшая сына, ищет утешения в молитве и мистических видениях, сталкиваясь с сомнениями и внутренним конфликтом, пока не принимает смерть как неизбежную часть судьбы.

Главный конфликт / проблема

Внутренний конфликт матери между верой и сомнением, а также борьба с эмоциональной болью утраты сына.

Ключевые идеи

Вера как способ справиться с утратой
Сомнения в божественной справедливости

Вывод

Мать приходит к пониманию, что смерть — неизбежная часть судьбы, и принимает её, находя утешение в вере и мистических видениях.

Кому полезна

Люди, переживающие утрату
Те, кто ищет утешения в вере
Психологи и духовные наставники

Главные темы

Потеря и утрата
Вера и сомнение
Молитва и мистические видения

Персонажи

Мать — Сильная, эмоционально чувствительная, ищет утешения в молитве и видениях
Костя — Трёхлетний, живой в памяти матери, символ её утраты
Муж — Поддерживает мать, пытается удержать её от отчаяния
Няня — Трудно взаимодействует с матерью, но поддерживает порядок
Доктор — Предоставляет медицинскую помощь, но не может спасти ребёнка
Матреша — Обсуждает вопросы веры, иногда проявляет мистические свойства

Цитаты

"От слез его душеньке тяжело будет. Ему хорошо теперь. Ангельчик безгрешный."
"Грех, матушка, плакать."

Сводка по автору из Wikidata

1828–1910. Лев Никола́евич Толсто́й. русский писатель (1828—1910)

Читать онлайн

Страница 1 из 2

Толстой Лев Николаевич Молитва

Лев Николаевич Толстой

Молитва

... Знает Отец ваш, в чем вы имеете нужду, прежде вашего прошения... Мф. VI, 8.

- Нет, нет и нет! Этого не может быть... Доктор! Да разве ничего нельзя? Да что же вы молчите все?! Так говорила молодая мать, выходя большими, решительными шагами из детской, где умирал от водянки в голове ее первый и единственный трехлетний мальчик. Тихо разговаривавшие между собою муж и доктор замолчали. Муж робко подошел к ней, ласково коснулся рукой ее растрепанной головы и тяжело вздохнул. Доктор стоял, опустив голову, своим молчанием и неподвижностью показывая безнадежность положения. - Что же делать! - сказал муж. - Что же делать, милая... - Ах, не говори, не говори! - вскрикнула она как будто злобно, укоризненно и, быстро повернувшись пошла назад в детскую. Муж хотел удержать ее. - Катя! не ходи... Она, не отвечая, взглянула на него большими, усталыми глазами и вернулась в детскую. Мальчик лежал на руке няни с подложенной под голову белой подушкой. Глаза его были открыты, но он не глядел ими. Из сжатого ротика пузырилась пена. Няня со строгим, торжественным лицом смотрела куда-то мимо его лица и не пошевелилась при входе матери. Когда мать вплоть подошла к ней и подсунула руку под подушку, чтобы перенять ребенка от няни, няня тихо сказала: "Отходит!" - и отстранилась от матери. Но мать не послушалась ее и ловким, привычным движением взяла мальчика себе на руки. Длинные, вьющиеся волосы мальчика запутались. Она оправила их и взглянула в его лицо. - Нет, не могу, - прошептала она и быстрым, но осторожным движением отдала его няне и вышла из комнаты. Ребенок болел вторую неделю. Все время болезни мать по нескольку раз в день переходила от отчаяния к надежде. Во все это время она спала едва ли полтора часа в сутки. Все это время она не переставая по нескольку раз в день уходила в свою спальню, становилась перед большим образом Спасителя в золотой ризе и молилась Богу о том, чтобы он спас ее мальчика. Чернолицый Спаситель держал в маленькой черной руке золоченую книгу, на которой чернью было написано: "Придите ко Мне все труждающиеся и обремененные, и Я успокою вас". Стоя перед этим образом, она молилась, все силы своей души вкладывая в свою молитву. И хотя в глубине души и во время молитвы она чувствовала, что не сдвинет горы и что Бог сделает не по ее, а по-Своему, она все-таки молилась, читала известные молитвы и свои, которые она сочиняла и говорила вслух с особенным напряжением. Теперь, когда она поняла, что он умер, она почувствовала, что в голове ее что-то сделалось, как-будто сорвалось что-то и стало кружиться, и она, придя в свою спальню, с удивлением оглянулась на все свои вещи, как будто не узнавая места. Потом легла на кровать и упала головой не на подушку, а на сложенный халат мужа, и потеряла сознание. И вот во сне она видит, что ее Костя, здоровый, веселый сидит с своими кудрявыми волосами и тонкой белой шейкой на креслице, болтает пухлыми в икрах ножками и, выпятив губки, старательно усаживает куклу-мальчика на картонную лошадку без одной ноги и с проткнутой спиной. "Как хорошо, что он жив, - думает она. - И как жестоко то, что он умер. Зачем? Разве мог Бог, Которому я так молилась, допустить, чтобы он умер? Зачем это Богу? Разве он мешал кому-нибудь? Разве Бог не знает, что в нем вся моя жизнь, что я не могу жить без него? И вдруг взять и измучать это несчастное, милое, невинное существо и разбить мою жизнь, и на все мои мольбы отвечать тем, чтобы у него остановились глаза, чтобы он вытянулся, захолодел, закостенел". И она опять видит. Вот он идет. Такой маленький, в такие высокие двери идет, размахивая ручонками, как большие ходят. И глядит, и улыбается... "Милый! И его-то Бог хотел измучать и уморить! Зачем же молиться Ему, если Он может делать такие ужасы?" И вдруг Матреша, девочка, помощница няни, начинает что-то говорить очень странное. Мать знает, что это Матреша, а вместе с тем она и Матреша и ангел. "А если она ангел, то отчего у нее нет за спиной крыльев?" - думает мать. Впрочем, она вспоминает, что кто-то, - она не помнит кто, но кто-то, заслуживающий доверия, - говорил ей, что ангелы бывают теперь и без крыльев. И ангел-Матреша говорит: "Напрасно вы, сударыня, на Бога обижаетесь. Ему никак нельзя всех слушать. Они часто о таком просят, что одному сделаешь, другого обидишь. Вот сейчас по всей России молятся, да какие люди! Самые первые архиереи, монахи в соборах, в церквах над мощами, все молятся, чтобы Бог дал победы над японцами. А ведь это разве хорошее дело? И молиться об этом не годится, да и угодить-то ему никому нельзя. Японцы тоже молятся, чтобы им победить. А ведь он один у нас батюшка. Как же Ему быть?" - Как же Ему быть, барыня? - говорит Матреша. - Да, это так. Это старое. Это еще Вольтер говорил. Все это знают и все говорят. Я не об этом. А отчего же Он не может исполнить просьбу, когда я прошу не о вредном о чем-нибудь, а только о том, чтобы не уморить моего милого мальчика. Я ведь без него жить не могу, - говорит мать и чувствует, как он обнимает ее за шею своими пухлыми ручонками, и она своим телом чувствует его тепленькое тельце. - Хорошо, что это не случилось, - думает она. - Да ведь не одно это, барыня, - пристает Матреша так же бестолково, как всегда, - ведь не одно это. Бывает, что и один просит, да никак невозможно сделать Ему того, что он хочет. Нам это вполне известно. Я-то ведь знаю, потому что я докладываю, - говорит Матреша-ангел точно таким голосом, каким она вчера, когда барыня посылала ее к барину, говорила няне: "Я-то знаю, что барин дома, потому что я докладывала". - Сколько раз приходилось докладывать, - говорит Матреша, - что вот хороший человек - из молодых все больше - просит помочь ему, чтобы он дурных дел не делал, не пьянствовал, не распутничал, просит, чтобы из него, как занозу, вынули порок. "Как, однако, хорошо говорит Матреша", - думает барыня. - А Ему никак нельзя этого, потому каждому надо самому стараться. Только от старания и польза бывает. Вы сами, барыня, давали мне читать сказку о черной курице. Там рассказано, как мальчику черная курица дала за то, что он ее спас от смерти, волшебное конопляное зернышко, такое, что, пока оно у него в штанах в кармане лежало, он не уча все уроки знал, и как он от этого самого зернышка совсем перестал учиться и память потерял. Нельзя Ему, батюшке, из людей вынимать зло. И им не просить об этом надо, а самим вырывать, вымывать, вывертывать его из себя. "Откуда она эти слова знает", - думает барыня и говорит: - Ты все-таки, Матреша, не отвечаешь мне на вопрос. - Дайте срок, все скажу, - говорит Матреша. - А то и так бывает: докладываю, что разорилась семья не по своей вине, все плачут, вместо хороших комнат живут в угле, даже чаю нет, просят хоть как-нибудь помочь им. И тоже никак нельзя Ему сделать по-ихнему, потому Он знает. что это им же на пользу. Они не видят, а Он, Батюшка, знает, что, если бы они в достатке жили, они бы вдрызг избаловались. "Это правда, - думает барыня. - Но зачем же она так вульгарно выражается о Боге? "Вдрызг"... это совсем нехорошо. Непременно скажу ей при случае"... - Но я не про то спрашиваю, - повторяет опять мать. - Я спрашиваю: зачем, за что хотел это твой Бог взять у меня моего мальчика? - И мать видит перед собой своего Костю живого и слушает его, как колокольчик звонкий, детский, его особенный, милый смех. - Зачем они взяли его у меня? Если Бог мог это сделать, то Он злой, дурной Бог и совсем не надо Его и не хочу знать Его. И что же это такое: Матреша уже совсем не Матреша, а какое-то совсем другое, новое, странное, неясное существо, и говорит это существо не устами вслух, а каким-то особенным способом, прямо в сердце матери. - Жалкое ты, слепое и дерзкое, зазнавшееся создание, - говорит это существо. - Ты видишь своего Костю, каким он был неделю тому назад со своими крепенькими, упругими членами и длинными вьющимися волосами и с наивной, ласковой и осмысленной речью. Но разве он всегда был такой? Было время, когда ты радовалась, что он выговаривает "мама" и "баба" и понимает кто кто; а еще прежде ты восхищалась тем, что он стоял дыбочки и, качаясь, перебегает мягко ножками к стулу, а еще прежде вы все восхищались тем, что он, как зверок, ползает по зале, а еще прежде радовались, что он узнает, что держит безволосую головку с дышащим темечком, а еще прежде восхищались тем, что берет сосок и нажимает его своими беззубыми деснами. А еще прежде радовались, что он, весь красный и еще не отделенный от тебя, жалостно кричит, обновляя свои легкие. А еще прежде, за год, где был он, когда его совсем не было? Вы все думаете, что вы стоите и что вам и тем, кого вы любите, следует всегда быть такими, какими они сейчас. Но ведь вы не стоите ни минуты, все вы течете как река, все летите как камень книзу, к смерти, которая, рано или поздно, ждет всех вас. Как же ты не понимаешь, что если он из ничего стал тем, что он был, то он не остановился бы и ни минуты не оставался бы таким, каким был, когда умер; а как из ничего сделался сосунком, из сосунка сделался ребенком, так из ребенка сделался бы мальчиком-школьником, юношей, молодым человеком, взрослым, стареющим, старым. Ты ведь не знаешь, чем он был бы, если бы остался жив. А я знаю. И вот мать видит в отдельном, ярко освещенном электричеством кабинете ресторана (один раз муж возил ее в такой ресторан), перед столом с остатками ужина видит одутловатого, морщинистого, с подведенными кверху усами, противного, молодящегося старика. Он сидит, глубоко затонув в мягком диване, и пьяными глазами жадно оглядывает развращенную, подкрашенную, с оголенной белой толстой шеей женщину и пьяным языком выкрикивает, повторяя несколько раз, неприличную шутку, очевидно, довольный одобрительным хохотом такой же другой, как он, пары. - Неправда, это не он, это не мой Костя! - вскрикивает мать, с ужасом глядя на гадкого старика, который тем и ужасен, что что-то есть в его взгляде, в его губах, напоминающее особенное Костино. "Хорошо, что это сон, - думает она. - Костя настоящий - вот он". И она видит беленького, голенького, с пухлыми грудками Костю, как он сидит в ванне и, хохоча, болтает ножонками, не только видит, но чувствует, как вдруг он обхватывает ее обнаженную по локоть руку и целует, целует и под конец кусает ее, не зная, что бы ему еще сделать с этой милой ему рукой. "Да, вот это Костя, а не тот ужасный старик", - говорит она себе. И на этих словах просыпается и с ужасом признает действительность, от которой уже некуда проснуться. Она идет в детскую. Няня уже обмыла и убрала Костю. С восковым и утончившимся носиком, с ямочками у ноздрей и приглаженными от лба волосиками, он лежит на каком-то возвышении. Вокруг горят свечи и стоят на столике в головах белые, лиловые и розовые гиацинты. Няня поднимается со стула и, подняв брови и вытянув губы, смотрит на поднятое кверху каменнонеподвижное личико. Из другой двери навстречу матери входит Матреша с своим простым, добродушным лицом и заплаканными глазами. "Как же она мне говорила, что нельзя огорчаться, а сама плакала", - думает мать. И она переводит свой взгляд на покойника. В первую минуту ее поражает и отталкивает ужасное сходство мертвого личика с тем лицом старика, которого она видела во сне, но она отгоняет эту мысль и, перекрестившись, притрагивается теплыми губами к холодному, восковому лобику, потом целует сложенные остывшие маленькие ручки, и вдруг запах гиацинтов как будто что-то новое говорит ей о том, что его нет и никогда больше не будет, и ее душат рыдания, и она еще раз целует его в лоб и в первый раз она плачет. Она плачет, но плачет не безнадежными, но покорными, умиленными слезами. Ей больно, но она уже не возмущается, не жалуется, а знает, что то, что было, должно было быть, и потому было хорошо. - Грех, матушка, плакать, - говорит няня и, подойдя к маленькому покойнику, вытирает сложенным платочком слезы матери, оставшиеся на восковом лбу Кости. - От слез его душеньке тяжело будет. Ему хорошо теперь. Ангельчик безгрешный. А жив бы был, кто знает, что бы было. - Так, так, а все-таки больно, больно! - говорит мать.

Страница 1 из 2

Назад1 2 Далее