Загрузка...
Бригадир — обложка книги
Дата написания1866-12-31
Язык книгиru
Язык оригинала0
СерияРусская классика
Возрастное ограничение12+

Описание

Ностальгический рассказ о жизни на украинских усадьбах, охоте, рыбалке и воспоминаниях о прошлом, в котором главные персонажи сталкиваются с утратой, любовью и социальными изменениями.

Главный конфликт / проблема

Бригадир Василий Фомич Гуськов сталкивается с утратой любимой Аграфены, финансовыми трудностями и потерей статуса, что приводит к внутреннему конфликту и поиску смысла в его жизни.

Ключевые идеи

  • Ностальгия по ушедшим украинским усадьбам и их красоте.
  • Введение главного героя и ключевых персонажей через описание их действий и окружения.
  • Книги, оставленные старым барином, не актуальны для нынешних хозяев.
  • Рыбалка служит как способ отдыха и наблюдения за социальными отношениями.
  • Семейные связи и потеря богатства в контексте «ломовского семейства»
  • Путешествие как способ раскрытия личных историй и воспоминаний о войне
  • Бригадир Василий Фомич Гуськов переживает утрату и воспоминания о покойнице.
  • Любовные и финансовые сложности между бригадиром и Аграфеной Ивановной.
  • Письмо бригадира к Раисе Павловне раскрывает его внутренний конфликт и отчаяние.

Вывод

Книга приводит к размышлениям о том, как прошлое, любовь и утраты формируют личность и как память о прошлом остаётся живой даже после смерти.

Кому полезна

  • Читатели, интересующиеся русской и украинской исторической прозой
  • Любители исторических и художественных рассказов о жизни в деревне

Главные темы

  • Ностальгия и воспоминания о прошлом
  • Жизнь на украинских усадьбах и охота
  • Любовь, утрата и социальные изменения

Персонажи

  • Василий Фомич Гуськов — Старый бригадир, бывший барин, хранитель памяти о покойнице Аграфене Ивановне, носит Георгиевский крест, живёт в бедном жилище, переживает финансовые и эмоциональные трудности, вспоминает военные подвиги и связь с Аграфеной.
  • Наркиз Семенов — Скептически относится к книгам, умеет читать и писать, не пьёт, редко ходит в церковь, презирает бывшего барина и своего брата, рассказывает историю Василия и Аграфены, помогает понять прошлое.
  • Огурец — Простой человек, песенник, сопровождает Василия, обсуждает рыбалку и поход к могиле, поёт о зайце, помогает в повседневных делах.
  • Нарратор — Незнакомый наблюдатель, инициатор беседы, пытается понять семейные связи бригадира, ведёт повествование о событиях.
  • Автор (неименованный) — Ностальгирующий по прошлому, описывает детали усадеб, участвует в охоте, является автором текста.
  • Товарищ (университетский друг) — Мужчина из Москвы, задерживается, но в итоге приезжает для охоты, участвует в рыбалке.
  • Аграфен Ивановна — Покойница, умерла около двадцати лет назад, оставив Василия в эмоциональной и финансовой зависимости, её память живёт в рассказах.
  • Раиса Павловна — Получает письмо от бригадира, в котором он просит о помощи после смерти Аграфены, описывая свои чувства и разочарование.
  • Николай Петрович — Его разрешения на рыбалку были ранее, упоминается в контексте разрешений.

Цитаты

  • Проточный пруд, заросший лозником и камышами, приволье хлопотливых уток, к которым изредка присосеживается осторожный «чиро́к»;
  • В церковь ходил редко – так что его раскольником считали.
  • Книжки-то пустые; не для теперешних господ писаны.
  • Божественные.
  • «Не брачные свещи возженны… Не бренным тления кумиром, Не амаранфом, не порфиром…»
  • «Лежит заяц под кустом; Ездят охотнички по пустом…»
  • "Он, со шпагой наголо́, в дыму, в пыли – в челе суворовских солдат, простреленное знамя над головой, обезображенные трупы под ногами…"
  • "Бригадир начал креститься. Больше я ничего от него добиться не мог – так и ушел."

Сводка по автору из Wikidata

1818–1883. 伊万·谢尔盖耶维奇·屠格涅夫. русский писатель, поэт, публицист, драматург и переводчик (1818—1883)

Читать онлайн

Страница 2 из 7

IV

Полчаса спустя мы отправились ловить рыбу. Наркиз надел какой-то необыкновенный, ушастый картуз и стал еще величественнее. Он выступал впереди, степенным, ровным шагом; две удочки мерно колыхались на его плече; босоногий мальчишка нес за ним лейку и горшок с червями.

– Тут, возле плотины, на плоту лавочка устроена для удобства, – начал пояснять мне Наркиз, заглянул вперед и вдруг воскликнул: – Эго! да наши убогие уж тут… Повадились!

Я вытянул из-за него голову и увидал на плоту, на той самой лавочке, о которой он говорил, двух сидевших к нам спиною людей: они преспокойно удили рыбу.

– Кто это? – спросил я.

– Соседи, – отвечал с неудовольствием Наркиз. – Дома-то есть им нечего, так вот они к нам и жалуют.

– А им позволяется?

– Прежний барин позволял… разве вот Николай Петрович не разрешит… Длинный-то – дьячок из заштатных: совсем пустой человек; ну, а тот, что потолще, – бригадир.

– Как бригадир, – повторил я с изумлением. Одежда на этом «бригадире» была чуть ли не хуже дьячковской.

– Я же вам докладываю: бригадир. И состояние у них было хорошее. А теперь вот из милости угол отведен, и живут… так, чем господь пошлет. Однако, между прочим, как же быть? Заняли они лучшее место… Надо будет дорогих гостей потревожить.

– Нет, Наркиз, пожалуйста, не тревожь их. Мы тут же присядем в стороне: они нам не мешают. Мне с бригадиром хочется познакомиться.

– Как угодно-с. А только что если насчет знакомства… много удовольствия вы, сударь, получить не надейтесь; слабы они очень понятием стали и в «разговорке» тупы… что малый ребенок. И то сказать: восьмой десяток доживают.

– Как его зовут?

– Васильем Фомичом. По фамилии – Гуськов.

– А дьячка как?

– Дьячка-то?.. прозвище ему – Огурец. Его здесь все так величают, а какое его настоящее имя – господь ведает! Пустой человек! Как есть проходимец!

– Они живут вместе?

– Нет, не вместе; да черт их… знаете… веревочкой связал.

V

Мы подошли к плоту. Бригадир вскинул на нас глазами… и тотчас устремил их на поплавок; Огурец вскочил, выдернул удочку, снял свою истасканную поповскую шляпу, провел трепетной рукой по жестким, желтым волосам, поклонился наотмашь и засмеялся дряблым смехом. Его припухлое лицо изобличало горького пьяницу; съеженные глазки униженно моргали. Он толкнул своего соседа в бок, как бы давая ему знать, что надо, мол, убираться… Бригадир зашевелился на лавочке.

– Сидите, прошу вас, не беспокойтесь, – поспешно заговорил я. – Вы нам нисколько не мешаете. Мы тут поместимся; сидите.

Огурец запахнул свой дырявый балахон, передернул плечами, губами, бородкой… Наше присутствие, видимо, его стесняло… и он бы охотно улизнул, но бригадир снова погрузился в созерцание своего поплавка… «Проходимец» кашлянул раза два, присел на самый край лавочки, положил шляпу на колени и, подобрав под себя свои голые ноги, скромно закинул удочку.

– Клюет? – с важностью спросил Наркиз, медлительно разматывая лесу.

– Штучек пять гольцов залучили, – отвечал Огурец разбитым и сиплым голосом, – да вот они порядочного окунька поймали.

– Да, окунька, – пискливо повторил бригадир.

VI

Я принялся пристально рассматривать – не его, а опрокинутое его отражение в пруде. Оно мне представлялось ясно, как в зеркале, немного темней, немного серебристей. Широкий пруд дышал на нас прохладой; прохладой веяло и от сырого обрывистого берега; и тем слаще была она, что там, над головою, в золотистой и темной лазури, над купами деревьев, ощутительным бременем навис неподвижный зной. Вода не колыхалась около плота; в тени, падавшей на нее с раскидистых прибрежных кустов, блестели, как крохотные светлые пуговки, водяные паучки, описывавшие свои вечные круги; лишь изредка чуть заметная рябь шла от поплавков, когда рыба «шалила» с червяком. Бралась она очень плохо: в течение целого часа мы вытащили двух гольцов и пескаря. Я бы не сумел сказать, почему бригадир возбуждал мое любопытство: чин его не мог на меня действовать; разоренные дворяне и в то время не считались редкостью – и самая его наружность не представляла ничего замечательного. Из-под теплого картуза, закрывавшего всю верхнюю часть его головы до бровей и до ушей, виднелось красное, гладко выбритое, круглое лицо, с маленьким носом, маленькими губками и светло-серыми небольшими глазами. Простоту и слабость душевную и какую-то давнишнюю беспомощную грусть выражало это смиренное, почти детское лицо; в пухлых белых ручках с короткими пальцами было тоже что-то беспомощное, неумелое… Я никак не был в состоянии себе представить, каким образом этот убогий старичок мог когда-то быть военным человеком, командовать, распоряжаться – да еще в екатерининские суровые времена! Я глядел на него: иногда он надувал щеки и слабо пыхтел, как ребенок, иногда он щурился болезненно, с усилием, как все дряхлые люди. Раз он широко раскрыл и поднял глаза… Они уставились на меня из водной глубины – и странно трогательным и даже значительным показался мне их унылый взор.

Страница 2 из 7

Вам также может понравиться

Страница 1 из 172

Назад12172Далее