Загрузка...

AI-разбор доступен после входа

Суть книги, пересказ, главный конфликт, ключевые идеи, вывод, кому полезна, главные темы, персонажи и цитаты можно получить после входа в BookRa.

auto_awesomeПолучить AI-разбор

О книге

Нарратив описывает события Парижа 1894 года, когда студенты и художники восстали против полиции. Главный герой, наблюдая за хаосом, участвует в массовых протестах и сталкивается с насилием. Книга раскрывает атмосферу революции, напряжённость улиц и реакцию общественности. Читатель погружается в динамику борьбы за свободу и социальные перемены.

Язык книгиru
Возрастное ограничение0+
Темы
революцияПариж1894студентыполицейскиепротестисториясоциальные движениянациональная гвардияпубличные выступления

Читать онлайн

Страница 2 из 2

Так как сегодня, по-видимому, уж не на что было больше смотреть, я нашёл опять свой ресторан, поел и пошёл, наконец, домой длинными-предлинными обходами…

Но шли дни, и волнения продолжались. Едва выйдя из своей комнаты, можно было видеть и слышать на улице необыкновенные вещи. Как-то вечером захотелось мне пойти в свой ресторан и поужинать. Шёл дождь, и я взял свой зонтик. Не прошёл я и полпути, как меня остановила какая-то ватага, которая разламывала загородку, оберегавшую уличных прохожих от падения в какую-то яму. Загородка была из брёвен и досок. Я был приглашён в весьма определённом тоне к участию в этой работе: я был достаточно силён и мог быть им полезным. Я видел, что противоречить им невозможно, и ответил, что рад оказать им услугу. Начали мы вместе ломать и рушить. Тщетно. Нас было человек с пятьдесят, но мы ломали как попало и ничего не могли сделать с загородкой. Тогда я затянул рабочую песню норвежских каменщиков. Это помогло. Доски затрещали, и в минуту загородка свалилась. Тут закричали мы «ура».

Я хотел идти дальше своим путём в ресторан. Но тут проходит какой-то оборванный человек и берёт с собой без всяких разговоров поставленный мной зонтик. Я останавливаю его и требую зонтик обратно. Он не хочет возвращать его, он говорит, что это его собственный зонтик. Я призываю свидетелей, с которыми вместе ломал загородку, подтвердить, что я пришёл с этим зонтиком.

— Хорошо, — сказал оборванец, — но разве теперь не революция?

На это мои соучастники промолчали, считая его правым.

Этого я не мог сделать, я вырвал свой зонтик силой, и так как невозможна была тут очень большая любезность, то в схватке я покатился с оборванцем по улице, и он стал звать на помощь. Соучастники мои опять подошли к нам и, когда оборванец стал жаловаться им, что я на него напал, я ответил:

— Совершенно верно. Но разве теперь не революция?

И пошёл себе, взяв свой зонтик…

По вечерам, окончив работу, я выходил наблюдать безпорядки на приличном расстоянии. Улицы тёмные, фонари почти все разбиты, и свет только из магазинов. Полицейские разъезжали по тротуарам, большие лошади их казались чудовищами в этом смутном свете, и безпрерывно слышался топот копыт по асфальту да рёв какой-нибудь ватаги из переулков.

Между тем студенты, видя, как разрастаются безпорядки, объявили в прокламации, что не считают себя ответственными за все безчинства и преступления, которые совершаются. Теперь уж оказывалось, что не студенты восстали против появления полиции на балу в Красной Мельнице, а подонки Парижа, и студенты приглашали каждого воздержаться. Прокламации были выпущены во многих экземплярах и развешивались по бульварам на деревьях.

Но их вразумительное увещание не имело, естественно, никаких последствий.

На полицию накопилась злоба у всех. Продолжались походы целых толп на префекта полиции и «заплёвывание» его, летели камни и пули в полицейские отряды всюду, где они встречались, и когда однажды вечером какой-то несчастный констебль переходил со своим взводом по мосту через Сену, его схватили и бросили в воду. Он был прибит днём позже к берегу, много ниже, за Notre-Dame, и отправлен в морг.

Другой раз вечером на бульваре Сен-Мишель произошло следующее нашумевшее дело. Полицейский, отстав от своих, оказался совсем один в толпе на тротуаре. Какой-то господин выхватывает длинный дуэльный пистолет из кармана и убивает полицейского на месте. На выстрел примчалась полиция, сделали допрос, арестовали нескольких человек. Но виновный найден не был. Разрядив пистолет, убийца поспешно отступил назад, толпа сомкнулась за ним, и он канул навсегда. А он был кавалером ордена Почётного Легиона, как заметили стоявшие вблизи.

И даже чувствовалось, что они знали его и не хотели выдать, — его знал весь Париж, и Франция, и добрая часть света знала его, с таким именем был этот человек. В тот вечер он захотел убить человека: французский дух убийства и революции проснулся в нём и вспыхнул ярким светом…

Ещё раз вечером меня заставили ломать асфальт. Я шёл совсем спокойно вниз по улице, где видел кучку людей, чем-то занятых. Когда я приблизился, меня окликнули, вручили лом и велели работать. Отряд гвардии стоял на небольшом расстоянии, загораживая улицу, и, насколько я понял, нужно было забросать асфальтом гвардию и пробиться в загороженную улицу. Я попал в постыдное рабство и горько жалел, что не избрал другой дороги. Но теперь уж ничего другого не оставалось, как ломать асфальт. Я делал это не один, мы работали поочерёдно несколькими железными ломами. Чернь стояла тут же, обсуждая, как разделаться с гвардией: плохо дело гвардии, плохо! Немного останется в живых из гвардии!

Вдруг услыхали мы команду:

— Ружья вниз!

Мы насторожились.

Тот же голос крикнул:

— Штыки вперёд!

И отряд гвардии устремился прямо на нас.

Тут постыдно побросали мы свои ломы и бежали. Боже, как мы бежали! Мы бросили врагу все орудия, весь великолепный асфальт и бежали. Очень было мне теперь кстати, что у меня длинные ноги, и я могу пользоваться ими, как заяц. И должен признаться, я никогда не видал человека, который бы утекал так удивительно, как я. Помню, я наскочил на какого-то маленького француза и толкнул его об стену так, что он захрипел. Естественно, что я опередил многих и, когда, наконец, самые передние стали останавливаться, я воспользовался общим смущением и спасся из асфальтового рабства.

И никогда уж туда больше не возвращался…

Через две недели безпорядки на улицах стали утихать, а через три Париж послушен был закону, как и прежде. Только развороченные улицы ещё долго говорили о разрушениях последней французской революции. Единственным реальным следствием возмущения было следующее: префект полиции, «заплёванный» Лозе, подал в отставку.

Страница 2 из 2

Назад12Далее

Вам также может понравиться

Страница 1 из 407

Назад12407Далее