В книге «Легенда о св. Юлиане Милостивом» Тургенев описывает судьбу юного наследника замка, пророчества о его святости и предсказаниях о гибели родителей, последующее превращение в воителя, правителя и разрушенного человека, а затем путь к искуплению через служение и вознесение.

Главный конфликт / проблема

Внутренний конфликт Юлиана между воинственным призванием и пророчеством о святости, а также предсказанием о смерти родителей, приводящий к разрушительным действиям и последующему поиску искупления

Ключевые идеи

Пророчество о святости сына и его последующая судьба
Влияние охоты и воинского воспитания на юного героя
Внутренний конфликт между верой и кровавыми охотами
Символика животных как предвестников судьбы
Путь от воинского героя к правителю и последующее падение.
Внутренняя борьба между воинским обаянием и желанием мира.
Покаяние и служение как путь к спасению
Внутренний конфликт и поиск смысла
Сила веры и чудесный переход в небеса
Определение исторических племен и терминов.
Контекст использования исторических названий в произведении.

Вывод

Книга приводит к выводу, что даже самые разрушительные поступки могут быть искуплены через искреннее служение, милосердие и веру, что ведёт к духовному вознесению.

Кому полезна

Читатели русской классической литературы
Интересующиеся религиозной и духовной тематикой
Люди, ищущие моральные и философские уроки

Главные темы

Пророчества и судьба
Борьба и героизм
Вера и искупление
Внутренний конфликт

Персонажи

Юлиан — Растёт в замке, учится охоте, боевым искусствам, сталкивается с пророчествами и внутренним конфликтом. Храбрый, умный, но внутренне конфликтующий, сначала служит разным монархам, затем становится правителем, но теряет рассудок. Он отвергается людьми, но продолжает помогать другим, строя лодку и спасая путников.
Отец — Одевается в лисью шубу, управляет замком, проводит время с крестьянами, принимает решения о судьбе семьи.
Мать — Строгая, молчаливая, занимается хозяйством, молится, получает от Бога сына.
Император — Император, которого Юлиан спас от захватчиков, благодарит его, но не предлагает богатства.
Дочь императора — Служит как символ мира и благополучия, но становится жертвой психического срыва Юлиана.
Старец — Встречается с матерью, предсказывает святость сына.
Цыган — Встречается с отцом, повторяет пророчество о сыне.
Черный олень — Предсказывает, что Юлиан убьёт отца и мать.
Прокаженный — Он страдает от проказа, но после встречи с Юлианом получает исцеление и свет.

Цитаты

«Родильница не присутствовала при этих празднествах. Она лежала в постели – спокойно и мирно. Однажды она проснулась и увидела в лунном луче, падавшем из окна, как бы движущуюся тень. То был старец…»
«Он убивал медведей ножом, быков топором, кабанов рогатиной – и однажды, имея при себе одну только палку, долго оборонялся от стаи волков, глодавших трупы под виселицей.»
Он убил медиоланскую змею-каракатицу и обербирбахского дракона.
Он не захотел взять их.
Он не роптал на бога за то, что он присудил ему совершить тот поступок – и однако, приходил в отчаяние при мысли, что он мог его совершить.
Юлиан поднялся в лазурь, лицом к лицу с нашим господом Иисусом Христом, уносившим его в небо.
Амалекитяне – упоминаемое в Библии аравийское племя. Гарамантийцы – племя Северной Африки.
Греческий огонь – горючая жидкость, применявшаяся византийцами в морских боях для поджога вражеских судов.
Иерусалимские меченосцы. – Так Тургенев передает название учрежденного во время крестовых походов ордена рыцарей-монахов тамплиеров («храмовников»).
…у парфянского «Сурёны-царя»… – Как нарицательное имя парфянских царей Флобер употребил имя полководца Сурены, разбившего в 53 г. до н. э. войско римского полководца Марка Лициния Красса.

Сводка по автору из Wikidata

1818–1883. 伊万·谢尔盖耶维奇·屠格涅夫. русский писатель, поэт, публицист, драматург и переводчик (1818—1883)

Читать онлайн

Страница 8 из 9

По целым месяцам Юлиан никого не видел. Часто он закрывал глаза, стараясь перенестись памятью в свою молодость. Двор большого замка возникал перед ним, с борзыми собаками на крыльце, со множеством слуг в оружейном зале, а в виноградной беседке появлялся белокурый отрок рядом с стариком, покрытым меховой одеждой, и с дамой в высоком шлыке. Но вдруг все исчезало, и Юлиан видел только те два трупа. Тогда он бросался ничком на свое ложе, повторял, рыдая: «Ах, бедный отец! бедная мать! бедная мать!» – и засыпал, преследуемый и во сне этими могильными виденьями.

Однажды ночью он спал… И вдруг ему почудилось, что кто-то звал его. Он приник ухом… но один лишь рев сердитых волн наполнял его слух.

Однако тот же голос повторил: «Юлиан!» Он доносился с того берега, что, по ширине реки, показалось Юлиану удивительным.

В третий раз кто-то крикнул: «Юлиан!» Громкий голос звенел, словно колокол церковный.

Засветив фонарь, Юлиан вышел из шалаша. Бешеная буря потрясала ночной воздух. Мгла была глубокая; местами белизна скакавших волн разрывала черный занавес этой мглы.

После минутного колебания Юлиан отвязал канат. Река тотчас же стихла; лодка быстро скользнула по ней и причалила к тому берегу, где стоял человек, ожидая.

Он был закутан в рваную холстину, лицо походило на гипсовую маску, а глаза горели ярче угольев. Приблизив к нему свой фонарь, Юлиан увидел, что отвратительная проказа покрывала все его тело; однако во всей его осанке сказывалось как бы царственное величие. Лишь только этот человек пошел в лодку, она необычайно погрузилась в воду, подавленная его тяжестью; но сильный толчок снова привел ее в равновесие – и Юлиан принялся грести.

С каждым взмахом весел прибой волн поднимал нос лодки. Вода, чернее чернил, бешено мчалась вдоль обоих бортов, она расступалась пропастью, вздымалась горами – и лодка то прыгала по ним, то спускалась в самую глубь водных расселин, где кружилась, как щепка под ударами вихря.

Юлиан наклонялся вперед, выдвигал упруго руки – и, крепко упираясь в дно ногами, откидывался назад, перегибая и перекашивая стан, чтобы придать себе больше силы. Град хлестал по его пальцам; дождь заливался ему за спину; яростный ветер душил его, захватывая его дыхание. Он опустил руки в изнеможении. Тогда лодку понесло по течению. Но, понимая, что здесь дело шло о чем-то очень важном, о приказании, которого нельзя было ослушаться, он снова взялся за весла, и щелкание уключин снова послышалось сквозь рев бури.

Его фонарик светил перед ним на носу лодки. Птицы, кружась и налетая, то и дело скрывали от него этот слабый свет. Но Юлиан постоянно видел зрачки прокаженного, который стоял на корме неподвижно, как столб… И это продолжалось так… много, много времени.

Когда они вошли в шалаш, Юлиан запер дверь – и вдруг увидел своего спутника уже сидевшего на скамье. Подобие савана, прикрывавшее его, спустилось до лядвей; худые плечи, грудь и руки исчезали под чешуйками гноевых прыщей. Огромные морщины бороздили его лоб. Вместо носа у него, как у скелета, была дыра, а из синеватых губ отделялось зловонное, как туман густое, дыхание.

– Я голоден, – сказал он.

Юлиан подал ему, что имел – кусок старого сала и корку черного хлеба.

Когда тот все это сожрал, на столе, на ковше, на ручке ножа показались те же пятна, которыми его тело было покрыто.

Затем он сказал:

– Я жажду!

Юлиан достал свою кружку, и когда он ее взял в руки – из нее распространился вдруг такой запах, что душа его разверзлась, ноздри расширились! То было вино… Какая находка! Но прокаженный простер руку – и залпом выпил всю кружку.

Тогда он сказал:

– Мне холодно!

Юлиан зажег свечой кучу хвороста среди шалаша. Прокаженный стал греться. Но, сидя на корточках, он дрожал всем телом, он, видимо, ослабевал; глаза его перестали блестеть, сукровица потекла из ран – и почти угасшим голосом он прошептал:

– На твою постель!

Юлиан осторожно помог ему добраться до нее – и даже накрыл его парусом своей лодки.

Прокаженный стонал. Приподнятые губы выказывали ряд темных зубов; учащенный хрип потрясал его грудь – и при каждом вдыхании живот его подводило до спинных позвонков.

Затем он закрыл веки.

– Точно лед в моих костях! Ложись возле меня.

И Юлиан, отвернув парус, лег на сухие листья, рядом с ним, бок о бок.

Но прокаженный повернул голову.

– Разденься, дабы я почувствовал теплоту твоего тела.

Юлиан снял свою одежду; затем нагой, как в день своего рождения, снова лег он на постель – и почувствовал прикосновение кожи прокаженного к бедру своему: она была холодней змеиной кожи и шероховата, как пила.

Юлиан пытался ободрить его, но тот отвечал задыхаясь:

– Ах, я умираю! Приблизься! Отогрей меня, не руками, а всем существом твоим!

Юлиан совсем лег на него – ртом ко рту, грудью к груди.

Тогда прокаженный сжал Юлиана в своих объятьях, и глаза его вдруг засветились ярким светом звезды, волосы растянулись, как солнечные лучи, дыхание из ноздрей стало свежей и сладостней благовония розы; из очага поднялось облачко ладана, и волны реки запели дивную песнь. Восторг неизъяснимый, нечеловеческая радость, как бы спустившись с небесной вышины, затопили душу обомлевшего от блаженства Юлиана, а тот, кто все еще держал его в объятиях, вырастал, вырастал, касаясь руками и ногами обеих стен шалаша. Крыша взвилась, звездный свод раскинулся кругом, и Юлиан поднялся в лазурь, лицом к лицу с нашим господом Иисусом Христом, уносившим его в небо.

Такова легенда о св. Юлиане Милостивом; так, по крайней мере, она изображена на старинном расписном окне в одной из церквей моей родины.

Страница 8 из 9

Назад 1…7 8 9 Далее