Загрузка...
Проза поэта — обложка книги
Язык книгиru
Возрастное ограничение0+
Темы
автобиографияпервый лицолирическое восприятиепрозаАфанасий Фетроссийская литератураповествованиесобытия из жизнипоэтпсихология

Описание

Книга представляет собой собрание повествований, в которых автор описывает личные переживания, семейные конфликты, путешествия, трудовые отношения и наблюдения за природой и культурой. В каждом из разделов раскрываются темы войны, памяти, семейных обязанностей, высшего общества, алкоголизма, предсказаний и управления трудом, создавая сложную картину русской жизни XIX‑века.

Главный конфликт / проблема

Герой сталкивается с войной, семейными конфликтами, личными выборами и трудовыми трудностями, пытаясь найти баланс между обязанностями, памятью и собственным развитием.

Ключевые идеи

  • Автобиографический характер повествования
  • Влияние войны на семейную жизнь
  • Проблемы памяти и воспоминаний
  • Стремление к образованию и самосовершенствованию
  • Путешествие в Москву как переход к новым социальным связям и возможностям.
  • Дядюшка как наставник и покровитель, проявляющий заботу о сыне и интерес к высшему обществу.
  • Взаимодействие с высшим обществом через визит к княгине и знакомство с её дочерью.
  • Решение героя присоединиться к военной службе и семейные реакции на это.
  • Конфликт между родственниками о судьбе дочери и семейных обязанностях.
  • Трагедия и потеря близких могут изменить судьбу семьи.
  • Ревность и алкоголизм разрушают семейные отношения.
  • Невозможность справиться с семейными обязанностями приводит к финансовому краху.

Вывод

Книга показывает, как война, семейные узлы, личные решения и трудовые проблемы влияют на жизнь человека, подчёркивая важность памяти, семейных отношений и практических навыков для преодоления жизненных испытаний.

Кому полезна

  • Историки и любители русской истории XIX‑века
  • Психологи и семейные консультанты
  • Менеджеры и специалисты по управлению трудом
  • Культурологи и философы

Главные темы

  • Война и память
  • Семейные отношения и конфликты
  • Путешествия и высшее общество
  • Трудовые отношения и управление
  • Природа и предсказания
  • Культура и искусство

Персонажи

  • Нарратор — Молодой человек, наблюдатель и рассказчик, описывающий события с первого лица. Он переживает радость и печаль, читает тетрадь Ковалева, наблюдает семейные отношения, стремится понять свою роль и выполнить ожидания. Также описывает путешествия, встречи с цыганами и судебные события, проявляя глубокие размышления о природе и предсказаниях.
  • Аполлон — Молодой человек, вызывающий восхищение и зависть героя. Он проходит обучение в университете, получает поддержку от дядюшки и рассматривает своё будущее.
  • Ковалев — Погибает в войне, оставляя тетрадь, в которой описывается семейная история.
  • Тетушка Вера Петровна — Прибывает к дому, участвует в семейных делах и обсуждает будущее Аполлона.
  • Дядюшка (Павел Ильич) — Ленивая, но заботливая фигура, организует проживание и помогает Аполлону с экзаменами, проявляя интерес к женщинам и высшему обществу.
  • Княгиня Наталья Николаевна — Богатая и влиятельная женщина, принимающая гостей и проявляющая интерес к детям.
  • Батюшка — Поддерживает решение героя, считая его правильным.
  • Мать — С грустью прощается, желая последнего взгляда.
  • Морева — Отправляет письмо с советами и предостережениями.
  • Чернецов — Желает оставить дочь у себя, конфликтует с Аполлоном.
  • Софья Васильевна — Сидит на диване, переживает о семье.
  • Александр Андреевич Зальман — Ревностный гомеопат, любящий жену и дочь, но после смерти жены отдаляется от дома.

Цитаты

  • Мазурка приходила к концу. Люстры горели уже не так ярко.
  • — Смерть товарища не оставила в сердце пустоты, но она стала уроком, который я вынес в будущее.
  • Делай, матушка, как хочешь.
  • Неужели я еду туда, вон туда, где так хорошо!
  • Что ж? Прекрасно! Где хочешь служи.
  • Что посеешь, то пожнешь.
  • Es muss biegen oder Brechen.
  • Хорошо, gnadige Frau, я ухожу, но я говорю, она должна быть и будет моей.
  • Какое чудо, как будто я опять молод
  • Хи, хи, хи! Никак нет, ничего.

Сводка по автору из Wikidata

1820–1892. Афанасий Фет. русский поэт и переводчик

Читать онлайн

Страница 2 из 59

Я знал, где у Сережи (бедного мальчика, взятого в дом для возбуждения во мне рвения к наукам) стояли пустые клетки. Синица посажена, и я, раскрасневшись от холода и радости, вбежал в классную, крича во все горло: «Чичестер, Дорчестер»; но уж было поздно: Сережа, с смиренным видом исправителя чужих прегрешений, втягивал бумажной дудочкой пролитые чернила и вливал их таким образом снова в чернильницу. Василий Васильевич ходил разгневанный по комнате. А между тем самый-то главный птицелов был Сережа, и западня была его. Но, приводя в порядок классный стол, он вздыхал так укоризненно для меня, что Василий Васильевич не мог не видеть всего нравственного превосходства Сережи надо мной.

При взгляде на них я уже знал свою судьбу.

— Становитесь на колени! — сказал Василий Васильевич.

Я повиновался. Если мне и больно было стоять на коленях, то в этом случае я утешался примером спартанских юношей, с таким геройством переносивших удары розог (едва ли не единственный факт древней истории, врезавшийся мне в память).

Стоя на коленях, я страдал душевно. Мне казалось, что уже поднялась суматоха; что горничные бегут из портной швальни в девичью, с холодными утюгами и горячими лицами; что дворовые загоняют распущенных по барскому двору кур и гусей; что за версту с горы спускается зимний возок и за ним кибитка с кухней и что по всему дому вполголоса раздается: «Барин едет». Все это живо рисовалось в моем воображении, и мне становилось страшно…

Я очень хорошо помнил, как батюшка, уезжая, говорил: «Да ты, Василий Васильич, заведи журнал и записывай мне каждый день, как он учился, как вел себя. Я знаю, он не захочет топтать в грязь мои труды, мой пот. Я езжу по имениям, хлопочу, на трудовую копейку нанимаю учителей — он это понимает. А ты, Василий Васильич, заведи журнал».

Я знал, что в настоящую минуту этот журнал исписан почти кругом, и видел, как Василий Васильевич (он спал в классной) вытащил его из-под своей подушки и стал в нем писать. Без сомнения, и сегодня будет написано, как это случалось по большой части: «Урока не знал, писал худо, в классе вел себя неприлично». Кроме того, матушка, войдя в класс, могла увидеть меня в таком унизительном положении. Начались бы увещания, отчаяние касательно будущей моей учености, а главное, матушка не преминула бы выставить на вид образцовое поведение и примерные успехи в науках и искусствах моего кузена, Аполлона Шмакова.

— Вот ребенок, с которого ты должен брать пример. Он двумя годами только старше тебя, а посмотри, какие милые французские письма ко мне он пишет и какие прописи прислал в подарок. Василий Васильич, отчего вы не можете дать ребенку этот почерк?

На это Василий Васильевич обыкновенно возражал: «Да помилуйте, сударыня, эти буквы все наведены по карандашу», с чем матушка никогда, по крайней мере явно, не соглашалась. Стоя на коленях, под влиянием стыда и страха, я старался как можно скорее вбить себе в голову несносный урок, и когда Василий Васильевич через полчаса возвратился в классную, из которой уходил в соседнюю комнату потянуть перед топящейся печкой Жукова, я, не дав ему времени уложить под подушку запрещенные орудия удовольствия, закричал:

— Василий Васильич, я знаю…

— Не знаете.

— Извольте прослушать: Дублин, Портсмут…

Урок сказан, и я получил прощение.

А грозный журнал — боже! как быть? Говорят, детство самое блаженное время. Для меня оно было исполнено грозных, томительных призраков, окружавших такую же тяжелую действительность. Единственная моя отрада в грустных воспоминаниях детства — сознание, приобретенное впоследствии, что меня воспитывали не просто, а по системе! Когда матушка, ввивало, прикажет летом выносить на солнце отцовское платье и растворить в кабинете шкап, то я, рассматривал мамонтов зуб, раковины и янтари на нижней полке, находил на второй, между старыми нумерами «Вестника Европы», все сочинения Ж.-Ж. Руссо и, кроме того, «Эмиля» на французском, немецком и русском языках. Вот почему за столом, когда матушка начнет, бывало, столь убийственное для меня сравнение с кузеном Аполлоном, батюшка постоянно прерывал ее:

— Оставьте, пожалуйста! Может быть, я в другом ничего не знаю, но в воспитании я фанатик. Это моя идея! Аполлона сестра губит; он у нее и теперь смешон. Что это такое? Ребенок — старик. Нет, нет, это не моя метода! (В это время я обыкновенно наливал себе стакан холодной воды, хотя пить мне вовсе не хотелось.) Ты, Василий Васильевич, более на прогулках старайся преподавать — это приятно остается в памяти, — где-нибудь в роще, на чистом воздухе…

Батюшка не знал, что все четыре легавые собаки всегда сопутствовали нам на ученых прогулках и до того разбаловались, что ничего не искали, кроме ежей и зайцев. Ужасный лай их сильно занимал меня; да и учитель, бывало, велит набрать Сереже ежей и несет к реке, любопытствуя видеть, как ловко они плавают, загнув кверху свое острое, свиное рыльце. Но каково бы ни было мнение посторонних, я всегда буду утверждать, что родители сильно заботились о моем воспитании и не допускали ни малейшего уклонения от принятой однажды наилучшей системы. Вследствие этой системы до шести лет мне не давали мяса, а до совершенной перемены зубов — ничего, в чем заключалась хоть малейшая частица сахару. Батюшка, заметив несколько раз, как я, за обедом, прислонялся к спинке стула, даже приказал Ивану столяру отпилить эту спинку и навести лак на отпиленных местах. Если я не съедал тарелки ненавистного мне супа из перловых круп и не съедал приводящих меня и поныне в содрогание пирожков с морковью, меня после обеда запирали на ключ в отдаленную комнату. Батюшка любил эти пирожки, и они подавались два раза в неделю. Несмотря на бившую меня лихорадку, я принужден был есть их — разумеется, для моей же пользы.

На учителей ничего не жалели. У меня перебывало их много. Кроме иностранцев, все они были из семинарии и получали в год даже до 300 р. ассигн. Костюм у всех, при появлении, состоял из иверолисового сюртука светло-табачного цвета. Исключения не помню. Время пребывания их в доме можно было определить количеством платья каждого. Через полгода обыкновенно появлялся сюртук тонкого сукна оливковый, через год такой же — черный, через полтора — оливкового цвета шинель и, наконец, через два — черная фрачная пара. Высота галстука соответствовала личным достоинствам и степени учености каждого. Большая часть наставников редко доходила далее оливкового сюртука; один Василий Васильевич дожил до фрака: поэтому позволю себе сказать о нем несколько слов. Это был человек с необыкновенными способностями вырезывать из клена лоожки точь-в-точь такой же формы, как серебряные. Из обломков черепахи во время класса он делал, для горничных, перочинным ножом такие подвески, что вся девичья не могла надивиться. По поводу Аннушки, я даже открыл, что Василий Васильич был поэт. Описывать Аннушку не стану. Когда, впоследствии, я читал у Пушкина:

Коса змеей на гребне роговом; Из-за ушей змиями кудри русы; Косыночка крест-накрест, иль узлом, На тонкой шейке восковые бусы,

Страница 2 из 59

Вам также может понравиться

Страница 1 из 407

Назад12407Далее