Загрузка...
Моя жизнь — обложка книги
Язык книгиru
Возрастное ограничение0+
Темы
автобиографиядетствоЛев ТолстойЯсная Полянапамятьпервый опытисторияпсихологиясамоанализ

Описание

Книга представляет собой автобиографический сборник, в котором Лев Николаевич Толстой описывает процесс создания электронного издания своих произведений, вспоминает детские переживания и разрабатывает критическую позицию по отношению к религиозному догматизму, предлагая собственный этический подход к вере.

Главный конфликт / проблема

Конфликт между личным поиском истинной веры и институциональным религиозным догматизмом, а также необходимость сохранения культурного наследия в цифровой форме.

Ключевые идеи

  • Цифровое сохранение и доступность классической литературы через сканирование и OCR
  • Автобиографический подход к описанию жизни без предположений и догадок
  • Первые воспоминания о связывании и крике как символе несправедливости и жажды свободы.
  • Сенсорные и эмоциональные впечатления от корыта и запаха отрубей.
  • Отсутствие воспоминаний о природе до пяти лет и ограниченность памяти домом.
  • Страх перед Еремевной и совместный страх с сестрой.
  • Первое впечатление от учителя Федора Ивановича и переход к жизни на нижнем этаже.
  • Чувство долга и потеря невинности при переходе к взрослой жизни.
  • Религия как этическое учение, а не мистический догмат
  • Критика церковного догматизма как оправдания капиталистического угнетения
  • Вера как сила жизни и знание смысла существования
  • Отказ от догматического богословия и поиск практической этики

Вывод

Книга приводит к выводу, что истинная религия – это практическая этика, а цифровое сохранение произведений обеспечивает доступ к культурному наследию для будущих поколений.

Кому полезна

  • Склонные к литературоведению и истории
  • Студенты и исследователи цифровых гуманитарных наук
  • Люди, интересующиеся религиозной критикой и этикой

Главные темы

  • История создания электронного издания
  • Ранние воспоминания и формирование личности
  • Критика религиозного догматизма и поиск этики

Персонажи

  • Лев Николаевич Толстой — Указывает на свой возраст, место рождения и намерение описывать только пережитые впечатления. Критик церковного догматизма, ищущий этический смысл жизни и веру как силу жизни
  • Федор Иванович — Первое взрослое лицо, которое появляется в жизни ребёнка до пяти лет
  • Еремевна — Образ, вызывающий страх и одновременно радость в игре с сестрой
  • Машинка — Молодшая сестра, с которой ребёнок переживает страх и игру
  • Татьяна Александровна — Ведёт ребёнка к нижнему этажу, символизируя переход к взрослой жизни
  • Владимир Ильич Ленин — Публикует статьи, в которых отвергает Толстовскую интерпретацию религии как «субъективных мечтаний»
  • Базаров — Представляет Толстовскую религию как «объективизацию» субъективных мечтаний
  • Церковь — Служит инструментом угнетения и оправдания существующего порядка
  • Фекла Толстая — Ответственен за организацию распознавания и корректуры текста
  • Волонтёры — С помощью программы ABBYY FineReader распознавали и исправляли ошибки в тексте
  • Незнакомый человек, связывающий ребёнка — Неизвестный персонаж, создающий ощущение несправедливости и жажды свободы у ребёнка

Цитаты

  • Я буду описывать не мои соображения о том, что привело меня к тому и внешнему и душевному состоянию, в котором я нахожусь, а последовательно те впечатления, которые я пережил в эти 50 лет.
  • Теперешнее свое положение, с точки которого я буду оглядывать и описывать свою жизнь, я избрал потому, что я нахожусь только теперь, не более, как год, в таком душевном состоянии спокойствия, ясности и твердости, в каком я до сего никогда в жизни не был.
  • "Я связан, мне хочется выпростать руки, и я не могу этого сделать. Я кричу и плачу, и мне самому неприятен мой крик, но я не могу остановиться."
  • "Воспоминания более определенные начинаются у меня с того времени, как меня перевели вниз к Федору Ивановичу и к старшим мальчикам."
  • «Религия людей, не признающих религии, – писал Толстой, – есть религия покорности всему тому, что делает сильное большинство»
  • «Вера… не есть только «обличение вещей невидимых» и т. д., не есть откровение (это есть только описание одного из признаков веры)»

Сводка по автору из Wikidata

1828–1910. Лев Никола́евич Толсто́й. русский писатель (1828—1910)

Читать онлайн

Страница 2 из 13

Следующие воспоминания мои относятся уже к четырем, пяти годам, но и тех очень немного, и ни одно из них не относится к жизни вне стен дома. Природа до пяти лет – не существует для меня. Всё, что я помню, всё происходит в постельке, в горнице, ни травы, ни листьев, ни неба, ни солнца не существует для меня. Не может быть, чтобы не давали мне играть цветами, листьями, чтобы я не видал травы, чтобы не защищали меня от солнца, но лет до 5—6 нет ни одного воспоминания из того, что мы называем природой. Вероятно, надо уйти от нее, чтобы7 видеть ее, а я был природа.

Следующее за корытцем воспоминание есть воспоминание Еремевны. «Еремевна» было слово, которым нас, детей, пугали. И, вероятно, уже давно пугали, но8 мое воспоминание о ней такое: Я в постельке, и мне весело и хорошо, как и всегда, и я бы не помнил этого, но вдруг няня или кто-то из того, что составляло мою жизнь, что-то говорит новым для меня голосом и уходит, и мне делается, кроме того, что весело, еще и страшно. И я вспоминаю, что я не один, а кто-то еще такой же, как я (это, вероятно, моя годом младшая сестра Машинька, с которой наши кроватки стоят в одной комнатке), и вспоминаю, что есть положок у моей кроватки, и мы вместе с сестрою радуемся и пугаемся тому необыкновенному, что случилось с нами, и я прячусь в подушки, и прячусь и выглядываю в дверь, из которой жду чего-то нового и веселого. И мы смеемся, и прячемся, и ждем. И вот является кто-то в платке и в чепце, всё так, как я никогда не видал, но я узнаю, что это – та самая, кто всегда со мной (няня или тетка, я не знаю), и эта кто-то говорит грубым голосом, который я узнаю, что-то страшное про дурных детей и про Еремевну. Я визжу от страха и радости и точно ужасаюсь и радуюсь, что мне страшно, и хочу, чтобы тот, кто меня пугает, не знал, что я узнал ее. Мы затихаем, но потом опять нарочно начинаем перешептываться, чтобы вызвать опять Еремевну.

Подобное воспоминанию Еремевны есть у меня другое, вероятно, позднейшее по времени, потому что более ясное, но навсегда оставшееся для меня непонятным. В воспоминании этом играет главную роль немец Федор Иванович, наш учитель, но я знаю наверно, что еще я не нахожусь под его надзором, следовательно это происходит до пяти лет. И это первое мое впечатление Федор Ивановича. И происходит это так рано, что я еще никого – ни братьев, ни отца, никого не помню. Если и есть у меня представление о каком-нибудь отдельном лице, то только о сестре, и то только потому, что она одинаково со мной боялась Еремевны. С этим воспоминанием соединяется у меня тоже первое представление о том, что в доме у нас есть верхний этаж. Как я забрался туда, сам ли зашел, кто меня занес, я ничего не помню, но помню то, что нас много, мы все хороводом держимся рука за руку, в числе держащихся есть чужая женщина (почему-то мне помнится, что это прачка), и мы все начинаем вертеться и прыгать, и Федор Иванович прыгает, слишком высоко поднимая ноги и слишком шумно и громко, и я в одно и то же мгновение чувствую, что это нехорошо, развратно, и замечаю его и, кажется, начинаю плакать, и всё кончается.

Вот всё, что я помню до пятилетнего возраста. Ни своих нянь, теток, братьев, сестру, ни отца, ни комнат, ни игрушек я ничего не помню. Воспоминания более определенные начинаются у меня с того времени, как меня перевели вниз к Федору Ивановичу и к старшим мальчикам.

При переводе моем вниз к Федору Ивановичу и мальчикам я испытал в первый раз и потому сильнее, чем когда-либо после, то чувство, которое называют чувством долга, называют чувством креста, который призван нести каждый человек. Мне было жалко покидать привычное (привычное от вечности), грустно было, поэтически грустно, расставаться не столько с людьми, с сестрой, с няней, с теткой, сколько с кроваткой, с положком, с подушкой, и страшна была та новая жизнь, в которую я вступал. Я старался находить веселое в той новой жизни, которая предстояла мне, я старался верить ласковым речам, которыми заманивал меня к себе Федор Иванович, старался не видеть того презрения, с которым мальчики принимали меня, меньшого, к себе, старался думать, что стыдно было жить большому мальчику с девочками и что ничего хорошего не было в этой жизни наверху с няней, но на душе было страшно грустно, и я знал, что я безвозвратно терял невинность и счастие, и только чувство собственного достоинства, сознание того, что я исполняю свой долг, поддерживало меня. Много раз потом в жизни мне приходилось переживать такие минуты на распутьях жизни, вступая на новые дороги9 я10 испытывал11 тихое горе о безвозвратности утраченного. Я всё не верил, что это будет, хотя мне и говорили про то, что меня переведут к мальчикам, но, помню, халат с подтяжкой, пришитой к спине, который на меня надели, как будто отрезал меня навсегда от верха, и я тут в первый раз заметил не всех тех, с кем я жил наверху, но главное лицо, с которым я жил и которую я не помнил прежде. Это была тетинька Татьяна Александровна. Помню невысокую, плотную, черноволосую, добрую, нежную, жалостливую. Она надевала на меня халат, обнимая подпоясывала и целовала, и я видел, что она чувствовала то самое, что и я, что жалко, ужасно жалко, но должно. – В первый раз я почувствовал, что жизнь не игрушка, а трудное дело. Не то ли я почувствую, когда буду умирать: я пойму, что смерть или будущая жизнь не игрушка, а трудное дело.

Страница 2 из 13

Вам также может понравиться

Страница 1 из 407

Назад12407Далее