Загрузка...
Грозный час России. Предчувствие национальной катастрофы — обложка книги
Читать бесплатно онлайн

Грозный час России. Предчувствие национальной катастрофы

Автор Леонид Николаевич Андреев
0+1 читателей
Язык книгиru
Возрастное ограничение0+
Темы
Леонид АндреевПервая мировая войнареволюция 1917национальная катастрофаполитическая критикарусская историяпублицистикаистория Россиисоветская эпохаисторический анализ

Описание

Книга «Грозный час России. Предчувствие национальной катастрофы» представляет собой хронику размышлений и наблюдений автора Леонида Николаевича Андреевича о войне, революции, культурных механизмах и памяти о погибших. В ней сочетаются биографические детали, литературный анализ и критика общественных явлений, подчёркивая тревогу автора о предстоящей национальной катастрофе.

Главный конфликт / проблема

Нарушение национальной идентичности и предвосхищение катастрофы

Ключевые идеи

  • Преобразование воодушевления войны в предчувствие катастрофы
  • Скептицизм и критика общества в творчестве Андреевича
  • Влияние личной жизни и алкоголизма на писательскую деятельность
  • Горький как деспот, подавляющий индивидуальность персонажей.
  • Критика концепции «двух душ» русского народа.
  • Эмоциональное воздействие «Трёх сестер» и её влияние на зрителя.
  • Влияние личной встречи с Толстым на восприятие жизни.
  • Восхищение и уникальность художественного мира Рериха.
  • Русская культура лжи и вранья – это особый ритуал, требующий логики и умения.
  • Юбилейные праздники в России служат формой вранья, создавая иллюзию значимых событий.
  • Интеллигенция воспринимается как лёгкая к манипуляциям и критика играет роль «мороза», который «душит» талант, но необходим для его развития.
  • Война воспринимается как неизбежная необходимость для защиты России и Европы.

Вывод

Книга приводит к выводу, что предчувствие и критика, но без действий, приводят к катастрофе

Кому полезна

  • историки
  • литературоведы
  • публицисты
  • ученики русской истории

Главные темы

  • Война и национальная катастрофа
  • Русская душа и литература
  • Культура лжи и критика
  • Революция и свобода печати
  • Память о жертвах

Персонажи

  • Леонид Николаевич Андреев — Талантливый, скептический писатель, переживший попытки самоубийства, алкоголизм, активный участник революции, эмигрировал в Финляндию, умер в 1919 году. Его произведения предвосхищали падение России, критиковали общество.
  • Максим Горький — Свидетель встречи с Андреевым, описывает его характер и влияние на литературный круг. В предисловии демонстрирует острый ум, скептицизм и богатую фантазию.
  • Русские солдаты — Показываются как мужественные и преданные Родине, их мужество и любовь к Родине поддерживают национальный дух.
  • Германские солдаты — Описываются как жестокие, нарушающие правила войны, символизируя угрозу разрушения России.
  • Писатели, художники и артисты — Подписали протест против вандализма германцев, призывая к сохранению культурного наследия и критическому отношению к немецкому гению.
  • Л. Н. Толстой — В описании проявляется мягкость, доброта и умиротворённость, влияющие на восприятие жизни автора.
  • А. П. Чехов — Пьеса «Три сестры» вызывает сильные эмоции у автора и зрителей, подчёркивая трагедию и одновременно желание жить.
  • И. Рерих — Творчество Рериха описывается как мир, где реальность и фантазия сливаются, и только истинный зритель может понять его глубину.
  • Николай Романов — Его смерть и падение трона рассматриваются как результат борьбы и жертв революции, оставив России возможность возродиться.
  • Рельдресель — Он предложил вырыть яму для погребения Человека-Горы и организовал торжество, обсуждая мифы и эмоции.
  • Человек-Гора (Гулливер) — Его тело и легенда становятся предметом обсуждения и торжеств, символизируя величие и трагедию.

Цитаты

  • «К самому факту войны я не могу привыкнуть…»
  • «Сытому быть великодушным столь же приятно, как пить кофе после обеда»
  • «Почти невозможно представить этого художника с его огромным дарованием — без жезла, без посоха учительского, иногда просто без дубинки.»
  • «Три сестры» — «В Москве! В Москве! — как солнечный луч из-за облака, как золотистая нить, пронизывает серую мглу и непобедимо живет в трех женских сердцах.»
  • Русский человек не умеет лгать, но, кажется, в такой же мере он лишен способности говорить и правду.
  • Воробей положительно не выносит, когда на его хвост попала хоть крупица соли — это факт.
  • Мы приняли войну как необходимость — и мы приняли ее без колебаний.
  • Победить Германию необходимо, это — вопрос жизни и смерти не только для России, величайшего славянского государства.
  • Революция — говорят эти газеты — принесла нам свободу, в каковое общее понятие входит и необходимейшая свобода печати;
  • Вечная память погибшим борцам за свободу!

Сводка по автору из Wikidata

1871–1919. 列昂尼德·尼古拉耶维奇·安德列耶夫. российский прозаик, драматург, публицист (1871—1919)

Читать онлайн

Страница 5 из 44

* * *

Очень трудно говорить о человеке, которого хорошо чувствуешь.

Это звучит как парадокс, но — это правда: когда таинственный трепет горения чужого «я» ощущается тобою, волнует тебя, — боишься дотронуться кривым тяжелым словом твоим до невидимых лучей дорогой тебе души, боишься сказать не то, не так: не хочешь исказить чувствуемое, и почти неуловимое словом, не решаешься заключить чужое, хотя и общезначимое, человечески-ценное в твою тесную речь.

Гораздо легче и проще рассказывать о том, что чувствуешь недостаточно ясно, — в этих случаях многое — и даже все, что ты хочешь — можно добавить от себя.

Я думаю, что хорошо чувствовал Л.Н. Андреева: точнее говоря — я видел, как он ходит по той тропинке, которая повисла над обрывом в трясину безумия, над пропастью, куда заглядывая, зрение разума угасает.

Велика была сила его фантазии, но — несмотря на непрерывно и туго напряженное внимание к оскорбительной тайне смерти, он ничего не мог представить себе по ту сторону ее, ничего величественного или утешительного, — он был, все-таки, слишком реалист для того, чтобы выдумать утешение себе, хотя и желая его.

Это его хождение по тропе над пустотой и разъединяло нас всего более. Я пережил настроение Леонида давно уже, — и, по естественной гордости человечьей, мне стало органически противно и оскорбительно мыслить о смерти. В свое время я сказал себе: пока то, что чувствует и мыслит во мне — живо, смерть не смеет коснуться этой силы.

Однажды я рассказал Леониду о том, как мне довелось пережить тяжкое время «мечтаний узника о были за пределами его тюрьмы», о «каменной тьме» и «неподвижности, уравновешенной на веки», — он вскочил с дивана и бегая по комнате, дирижируя искалеченной ладонью, торопливо, возмущенно, задыхаясь, говорил:

— Это, брат, трусость, — закрыть книгу, не дочитав ее до конца! Ведь в книге — твой обвинительный акт, в ней ты отрицаешься — понимаешь? Тебя отрицают со всем, что в тебе есть — с гуманизмом, социализмом, эстетикой, любовью, — все это — чепуха по книге? Это смешно и жалко: тебя приговорили к смертной казни — за что? А ты, притворяясь, что не знаешь этого, не оскорблен этим, — цветочками любуешься, обманывая себя и других, — глупенькие цветочки!..

Я указывал ему на некоторую бесполезность протестов против землетрясения, убеждал, что протесты никак не могут повлиять на судороги земной коры — все это только сердило его.

Мы беседовали в Петербурге, осенью, в пустой, скучной комнате пятого этажа. Город был облечен густым туманом, в серой массе тумана недвижимо висели, радужные, призрачные шары фонарей, напоминая огромные мыльные пузыри. Сквозь жидкую вату тумана, к нам поднимались со дна улицы нелепые звуки, — особенно надоедливо чмокали по торцам мостовой копыта лошадей.

Леонид встал у окна, спиною ко мне, — я очень чувствовал, что в эту минуту он ненавидит меня, как человека, который ходит по земле легче и свободнее его, потому что сбросил с плеч своих унизительную и ненужную ему ношу.

Я и раньше чувствовал в нем острые приливы злости на меня, но — не скажу, чтоб это обижало, — хотя и тревожило; я понимал — по своему, конечно — источник злости, видя, как тяжело живет этот редко талантливый человек, милый мне и — в ту пору — близкий друг.

Там, внизу, со звоном промчалась пожарная команда. Леонид подошел ко мне, свалился на диван и предложил:

— Едем смотреть пожар?

— В Петербурге пожары не интересны.

Он согласился:

— Верно. А, вот, в провинции, где-нибудь в Орле, когда горят деревянные улицы и мечутся — как — моль — мещане — хорошо! — И — голуби над тучей дыма — видел ты?

Обняв меня за плечи, он сказал, усмехаясь:

— Ты — все видел, черт тебя возьми!

И — «каменную пустоту» — это очень хорошо — каменная тьма и пустота! Узника понимаешь…

И — бодая меня головою в бок:

— Иногда я тебя за это ненавижу, как любимую женщину, которая умнее меня.

Я сказал, что чувствую это и что, минуту назад, он тоже ненавидел.

— Да, — подтвердил он, укладывая голову на колени мне. — Знаешь — почему? Хочется, чтоб ты болел моей болью, — тогда мы были бы ближе друг другу, — ты, ведь, знаешь, как я одинок!

Да, он был очень одинок, но, порою, мне казалось, что он ревниво оберегает одиночество свое, оно дорого ему, как источник его фантастических вдохновений и плодотворная почва оригинальности его.

— Ты — врешь, что тебя удовлетворяет научная мысль, — говорил он, глядя в потолок угрюмо темным взглядом испуганных глаз.

— Наука, брат, тоже мистика фактов: никто ничего не знает — вот истина. А вопросы — как я думаю и зачем я думаю, источник главнейшей муки людей, — это самая страшная истина! Едем куда-нибудь, пожалуйста…

Когда он касался вопроса о механизме мышления, — это всего более волновало его. И — пугало.

Оделись, спустились в туман и часа два плавали в нем по Невскому, как сомы по дну илистой реки. Потом сидели в какой-то кофейне, к нам неотвязно пристали три девушки, одна из них стройная эстонка, назвала себя «Эльфридой». Лицо у нее было каменное, она смотрела на Андреева большими, серыми, без блеска, глазами с жуткой серьезностью и кофейной чашкой пила какой-то зеленый, ядовитый ликер. От него исходил запах жженой кожи.

Леонид пил коньяк, быстро захмелел, стал буйно остроумен, смешил девиц неожиданно забавными и замысловатыми шутками и, наконец, решил ехать на квартиру к девицам, — они очень настаивали на этом. Отпускать Леонида было невозможно, — когда он начинал пить, в нем просыпалось нечто жуткое, мстительная потребность разрушения, какая-то ненависть «плененного зверя».

Я отправился с ним, купили вина, фрукты, конфет, и, где-то на Разъезжей улице, в углу грязного двора, заваленного бочками и дровами, во втором этаже деревянного флигеля, в двух маленьких комнатах, среди стен, убого и жалобно украшенных открытками, — стали пить.

Перед тем, как напиться до потери сознания, Леонид опасно и удивительно возбуждался, его мозг буйно вскипал, фантазия разгоралась, речь становилась почти нестерпимо яркой.

Одна из девушек, круглая, мягкая и ловкая, как мышь, почти с восхищением рассказала нам, как товарищ прокурора укусил ей ногу выше колена, — она, видимо, считала поступок юриста самым значительным событием своей жизни, показывала шрам от укуса и, захлебываясь волнением, радостно блестя стеклянными глазками, говорила:

— Он так любил меня, — даже вспомнить страшно! Укусил, знаете, а — у него зуб вставлен был, — и остался в коже у меня!

Эта девушка, быстро опьянев, свалилась в углу на кушетку и заснула, всхрапывая. Пышнотелая, густоволосая шатенка с глазами овцы и уродливо длинными руками играла на гитаре, а Эльфрида аккуратно разделась донага, составила на пол бутылки и тарелки, вскочила на стол и плясала, молча, по змеиному изгибаясь, не сводя глаз с Леонида. Потом она запела неприятно густым голосом, сердито расширив глаза, порой, точно переломленная, наклонялась к Андрееву, он целовал ей колени, выкрикивая подхваченные им слова чужой песни, странного языка и толкал меня локтем, говоря:

— Она что-то понимает, смотри на нее, видишь? Понимает!

Страница 5 из 44

Вам также может понравиться

Страница 1 из 3

Назад123Далее