Загрузка...
Солнце мертвых — обложка книги
Читать бесплатно онлайн

Солнце мертвых

Автор Иван Сергеевич Шмелев
0+1.5k читателей
Язык книгиru
Возрастное ограничение0+
Темы
эпопеягражданская войнатрагедиярусская историявоенный конфликтпамятьписьмапамятник

Описание

Эпопея «Солнце мертвых» Иван Сергеевича Шмелева – хроника личной трагедии автора, воспоминаний о гражданской войне, памяти о семье и земле, переплетённая с размышлениями о жизни, смерти и выживании в постсоветской России.

Главный конфликт / проблема

Потеря семьи и памяти в условиях гражданской войны и постсоветского упадка, и поиск смысла в разрушенном мире.

Ключевые идеи

  • Трагичность и масштаб эпопеи «Солнце мертвых»
  • Личная трагедия автора: бегство, потеря сына, жизнь в эмиграции
  • Взаимосвязь памяти, природы и выживания в Крыму
  • Внутренний мир автора как отражение окружающей пустыни и разрушения
  • Память о Париже как символ утраченного мира и надежды
  • Война и разрушения влияют на жизнь простых людей и их культуру
  • Ностальгия по ушедшему «Профессорскому Уголку” и его жизни
  • Экспериментальные исследования доктора о психологии казненных и голоде
  • Мифологические образы (Баба-Яга, метла) как символы перемен
  • Ночь как символ времени и памяти
  • Чудесное ожерелье как символ утраченных ценностей
  • Война и её последствия в личной памяти

Вывод

Несмотря на разрушения и утраты, память о семье и земле остаётся живой, а человек продолжает искать утешения в природе и в воспоминаниях, находя свет даже в самых темных местах.

Кому полезна

  • Люди, интересующиеся русской литературой и историей
  • Психологи и социологи, изучающие последствия войны
  • Читатели, ищущие глубокие размышления о жизни и памяти

Главные темы

  • Война и её последствия
  • Память и утрата
  • Выживание в условиях упадка

Персонажи

  • Иван Сергеевич Шмелев — Писатель, эмигрант, переживший гражданскую войну и потерю сына. В тексте описывает свои чувства, воспоминания и повседневную жизнь в Крыму.
  • Наблюдатель — Идет по пустой дороге, описывает природу и встречает людей. Чувствителен к звукам природы, переживает страх и тревогу, описывает снег, смерть и размышления о времени. Живёт в виноградной балке, ищет пищу и умиротворение.
  • Сергей — Погиб в результате террора в Крыму, его смерть сильно повлияла на автора.
  • Тамарка — Живёт в Крыму, заботится о коровах и огороде, символизирует упадок и выживание.
  • Анюта — Просит хлеб у рассказчика, символизируя голод и нужду. Ищет утешения в памяти о семье, переживает потерю.
  • Одарюк — Показывает трудную жизнь после революции. Умер от болезней, описывается его страдание и смерть.
  • Марина Семеновна — Старушка, заботится о козе, обсуждает проблемы с кормом и экономикой. Сражается с насилием и предательством, пытаясь выжить.
  • Юрчиха — Живёт в пустом саду, пытается сохранить память о сыне, продавая шубу.
  • Дядя Андрей — Столкнулся с требованиями коммунистической власти и конфликтами с соседями.
  • Профессор Голубинин — Символ утраты и неизбежности смерти.
  • Семья Рыбачихино — Страдает от потери и пытается справиться с горем.
  • Доктор Михаил Васильич — Живёт в миндальных садах, занимается психологиями казненных, голодом, собирает «излишки».

Цитаты

  • Мы в Берлине! Неведомо для чего. Бежал от своего гopя.
  • Солнце как будто светит, но это не наше солнце…
  • "Виноградная балка… Овраг? Яма? Нет: это отныне мой храм, кабинет и подвал запасов."
  • "Париж?! Какой-то Булонский лес, где совершают предобеденные прогулки в экипажах, — у Мопассана было… — и высится гордым стальным торчком прозрачная башня Эйфеля?!"
  • Плюнули в кулаки — махом одним сволокли «рай» на землю!
  • Помести Крым железной метлой! в море!
  • Чудесное ожерелье… Смотрите, какая роскошь…
  • Глубокая балка — конец мыслям.
  • Мунька, убери!
  • Старик‑татарин цапался по откосу, с усилием выдирал какую‑то сухую траву, — зачем?

Сводка по автору из Wikidata

1873–1950. Ioannes Šmelëv. русский писатель (1873—1950)

Читать онлайн

Страница 2 из 54

А все-таки подыматься надо. Какой же сегодня день? Месяц — август. А день… Дни теперь ни к чему, и календаря не надо. Бессрочнику все едино! Вчера доносило благовест в городке… Я сорвал зеленый «кальвиль» — и вспомнил: Преображение! Стоял с яблоком в балке… принес и положил тихо на веранде. Преображение… Лежит «кальвиль» на веранде. От него теперь можно отсчитывать дни, недели…

Надо начинать день, увертываться от мыслей. Надо так завертеться в пустяках дня, чтобы бездумно сказать себе: еще один день убит!

Как каторжанин-бессрочник, я устало надеваю тряпье — милое мое прошлое, изодранное по чащам. Каждый день надо ходить по балкам, царапаться с топором по кручам: заготовлять к зиме топливо. Зачем — не знаю. Чтобы убивать время. Мечтал когда-то сделаться Робинзоном — стал. Хуже, чем Робинзоном. У того было будущее, надежда: а вдруг — точка на горизонте! У нас не будет никакой точки, повек не будет. И вcе же надо ходить за топливом. Будем сидеть в зимнюю долгую ночь у печурки, смотреть в огонь. В огне бывают видения… Прошлое вспыхивает и гаснет… Гора хворосту выросла за эти недели, сохнет. Надо еще, еще. Славно будет рубить зимой! Так и будут отскакивать! На целые дни работы. Надо пользоваться погодой. Теперь хорошо, тепло — можно и босиком или на деревяшках, а вот как задует от Чатырдага, да зарядят дожди… Тогда плохо ходить по балкам.

Я надеваю тряпье… Старьевщик посмеется над ним, в мешок запхает. Что понимают старьевщики! Они и живую душу крючком зацепят, чтобы выменять на гроши. Из человеческих костей наварят клею — для будущего, из крови настряпают «кубиков» для бульона… Раздолье теперь старьевщикам, обновителям жизни! Возят они по ней железными крюками.

Мои лохмотья… Последние годы жизни, последние дни — на них последняя ласка взгляда… Они не пойдут старьевщикам. Истают они под солнцем, истлеют в дождях и ветрах, на колючих кустах по балкам, по птичьим гнездам…

Надо отворить ставни. А ну-ка, какое утро?..

Да какое же может быть утро в Крыму, у моря, в начале августа?! Солнечное, конечно. Такое ослепительно-солнечное, роскошное, что больно глядеть на море: колет и бьет в глаза.

Только отпахнешь дверь — и хлынет в защуренные глаза, в обмятое, увядающее лицо солнцем пронизанная ночная свежесть горных лесов, долин горных, налитая особенной, крымской, горечью, настоявшеюся в лесных щелях, сорвавшеюся с лугов, от Яйлы. Это — последние волны ночного ветра: скоро потянет с моря.

Милое утро, здравствуй!

В отлогой балке — корытом, где виноградник, еще тенисто, свежо и серо; но глинистый скат напротив уже розово-красный, как свежая медь, и верхушки молодок-груш, понизу виноградника, залиты алым глянцем. А хороши молодки! Прибрались, подзолотились, понавешали на себя тяжелые бусы-грушки — «мари-луиз».

Я тревожно обыскиваю глазами… Целы! Еще одну ночь провисели благополучно. Не жадность это: это же хлеб наш зреет, хлеб насущный.

Здравствуйте и вы, горы!

К морю — малютка гора Кастель, крепость над виноградниками, гремящими надалеко славой. Там и золотистый «сотерн» — светлая кровь горы, и густое «бордо», пахнущее сафьяном и черносливом, и крымским солнцем! — кровь темная. Сторожит Кастель свои виноградники от стужи, греет ночами жаром. В розовой шапке она теперь, понизу темная, вся — лесная.

Правее, дальше — крепостная стена-отвес, голая Куш-Кая, плакат горный. Утром — розовый, к ночи — синий. Все вбирает в себя, все видит. Чертит на нем неведомая рука… Сколько верст до него, а — близкий. Вытяни руку и коснешься: только перемахнуть долину внизу и взгорья, все — в садах, в виноградниках, в лесах, балках. Вспыхивает по ним невидимая дорога пылью: катит автомобиль на Ялту.

Правее еще — мохнатая шапка лесного Бабугана. Утрами золотится он; обычно — дремуче-черен. Видны на нем щетины лесов сосновых, когда солнце плавится и дрожит за ними. Оттуда приходит дождь. Солнце туда уходит.

Почему-то кажется мне, что с дремуче-черного Бабугана сползает ночь…

Не надо думать о ночи, о снах обманных, где все — нездешнее. Ночью они вернутся. Утро срывает сны: вот она, голая правда, — под ногами. Встречай же его молитвой! Оно открывает дали…

Не надо глядеть на дали: дали обманчивы, как и сны. Они манят и — не дают. В них голубого много, зеленого, золотого. Не надо сказок. Вот она, правда, — под ногами.

Я знаю, что в виноградниках, под Кастелью, не будет винограда, что в белых домиках — пусто, а по лесистым взгорьям разметаны человеческие жизни… Знаю, что земля напиталась кровью, и вино выйдет терпким и не даст радостного забытья. Страшное вписала в себя серая стена Куш-Каи, видная недалеко. Время придет — прочтется…

Я уже не гляжу на дали.

Смотрю через свою балку. Там — мои молодые миндали, пустырь за ними.

Каменистый клочок земли, недавно собиравшийся жить, теперь — убитый. Черные рога виноградника: побили его коровы. Зимние ливни роют на нем дороги, прокладывают морщины. Торчит перекати-поле, уже отсохшее: заскачет — только задует Север. Старая татарская груша, дуплистая и кривая, годы цветет и сохнет, годы кидает вокруг медовую желтую «буздурхан», все дожидает смены. Не приходит смена. А она, упрямая, ждет и ждет, наливает, цветет и сохнет. Затаиваются на ней ястреба. Любят качаться вороны в бурю.

А вот — бельмо на глазу, калека. Когда-то — Ясная Горка, дачка учительницы екатеринославской. Стоит — кривится. Давно обобрали ее воры, побили стекла, и она ослепла. Осыпается штукатурка, показывает ребра. А все еще доматываются в ветре повешенные когда-то сушиться тряпки — болтаются на гвоздях, у кухни. Где-то теперь заботливая хозяйка? Где-то. Разрослись у слепой веранды вонючие уксусные деревья.

Дачка свободна и бесхозяйна, — и ее захватил павлин.

Страница 2 из 54

Вам также может понравиться

Страница 1 из 407

Назад12407Далее