Загрузка...
Взгляд в зеркало моей жизни — обложка книги
Читать бесплатно онлайн

Взгляд в зеркало моей жизни

Автор Стефан Цвейг
0+
Язык книгиru
Возрастное ограничение0+
Темы
автобиографияпутешествияпервая мировая войнаавстриявенароссияпольшазверглитератураистория

Описание

Книга представляет собой автобиографию Стефана Цвейга, в которой он описывает свою жизнь до, во время и после Первой мировой войны, а также влияние политических событий на его творчество и личность. В дополнение к повествованию автор приводит обширный перечень источников, включающий музыкантов, писателей и политических деятелей, которые оказали влияние на его мировоззрение.

Главный конфликт / проблема

Конфликт между личной свободой и цензурой, а также влияние политических изменений на творчество и жизнь автора.

Ключевые идеи

  • Война создаёт ощущение двойственности и разрушает прежний мир
  • Поствоенные годы требуют самопроверки и планомерной работы
  • Идея духовного единения Европы как ответ на хаос
  • Политические преследования и цензура угрожают свободе творчества
  • Биография С. Цвейга основана на его собственных автобиографических материалах и разнообразных внешних источниках.
  • Список демонстрирует междисциплинарный характер исследования, охватывая музыку, литературу, искусство и политику.

Вывод

Книга приводит к выводу о необходимости сохранения духовной свободы и единства в условиях политической нестабильности, подчёркивая, что личный опыт и культурный обмен могут служить оплотом против угнетения.

Кому полезна

  • Люди, интересующиеся биографиями и автобиографиями
  • Историки и политологи, изучающие влияние Первой мировой войны и межвоенного периода
  • Любители литературы и музыки, желающие понять контекст творчества Стефана Цвейга
  • Студенты и преподаватели, изучающие культурные и политические аспекты XX‑века

Главные темы

  • Влияние войны на личность и творчество
  • Политические преследования и цензура
  • Культурный обмен и духовное единство Европы
  • Список авторов и источников, влияющих на автора

Персонажи

  • Стефан Цвейг — Бывший юноша, путешественник, писатель, переживший войну и поствоенные изменения, стремится к духовному единению Европы. Писатель, чья автобиография «Мимолетный взгляд в зеркало моей жизни» служит основой для главы.
  • Ромен Роллан — Автор, с которым Цвейг делил идеи и путешествия, поддерживал его в трудные времена.
  • Максим Горький — Стал другом Цвейга во время поездки в Советскую Россию, оказал влияние на его мировоззрение.
  • Герман Геббельс — Взаимодействовал с Цвейгом в контексте цензуры и преследования писателей.
  • Рихард Штраус — Сотрудничал с Цвейгом над операми, стал объектом политического давления.
  • Густав Мальер — Австрийский композитор, известный как выдающийся интерпретатор опер Р. Вагнера, Моцарта и Бетховена.
  • Райнер Мария Рильке — Австрийский поэт, чья работа посвящена преодолению одиночества через любовь к людям и слияние с природой.
  • Жюль Ромен — Французский автор многотомной эпопеи «Люди доброй воли».
  • Франц Верфель — Австрийский писатель, автор экспрессионистской лирики и драмы.
  • Бернхард фон Бюлов — Германский государственный деятель, имперский статс‑секретарь иностранных дел и премьер-министр Пруссии.
  • Вильгельм II — Резиденция в Доорне, где мечтали о реставрации монархии.
  • Альфред Гугенберг — Германский политический деятель и крупный промышленник.

Цитаты

  • «Война настигла нас в решающей период нашей жизни, в годы перелома, перехода к зрелости, и с тех пор все мы различаем два строго отличных друг от друга периода нашей жизни: период довоенный, «то, что было до этого», и период послевоенный, «то, что было после этого».
  • Публикуемая биография С. Цвейга составлена из автобиографии «Мимолетный взгляд в зеркало моей жизни», написанной для журнала «Огонек» (1928 г.)
  • …Сегодня неохотно вспоминают об этой встрече, на которой Чемберлен и Даладье оказались вынужденными капитулировать перед Гитлером и Муссолини.

Сводка по автору из Wikidata

1881–1942. Stefan Zweig. австрийский писатель

Читать онлайн

Страница 3 из 20

* * *

Одно из путешествий того времени было для меня особенно волнующим и поучительным — путешествие в новую Россию. Я собирался поехать туда еще в 1914 году, когда работал над книгой о Достоевском, но кровавая коса войны преградила мне путь, и с тех пор меня удерживали сомнения.

Благодаря небывалой доселе деятельности большевиков Россия стала после войны самой притягательной страной; не имея точных сведений, одни безудержно восхищались ею, другие питали к ней столь же фанатичную вражду.

Никто достоверно не знал — из-за пропаганды и бешеной контрпропаганды, — что там происходило. Однако было ясно, что там затеяли нечто совершенно новое, нечто такое, что может повлиять на судьбы всего будущего мира.

Шоу, Уэллс, Барбюс, Истрати[10], Жид[11] и многие другие ездили туда; одни вернулись энтузиастами, иные — скептиками, и чего бы стоила моя сопричастность миру духа, моя устремленность к новизне, если бы я тотчас не загорелся возможностью, сопоставить свои представления с увиденным собственными глазами.

Там были очень популярны мои книги — не только собрание сочинений с предисловием Максима Горького, но и маленькие грошовые издания, имевшие хождение и самых широких слоях народа; я мог не сомневаться в хорошем приеме. Но меня удерживало то, что любая поездка в Россию в те годы немедленно обретала характер некоей политической акции; требовался, публичный отчет — признаешь или отрицаешь, — а я, испытывая глубочайшее отвращение и к политике, я к догматизму, не мог допустить, чтобы меня заставили после нескольких недель пребывания в этой необъятной стране выносить суждения о ней и о ее еще не решенных проблемах.

Поэтому, несмотря на жгучее любопытство, я не решался отправиться в Советскую Россию. И вот весной 1928 года я получил приглашение — в качестве представителя от австрийских писателей принять участие в праздновании столетнего юбилея Льва Толстого и выступить с речью о нём на торжественном вечере. У меня ни было причин для отказа, поскольку поездка, в связи с общечеловеческой значимостью повода ее, не имела политического характера. Толстого — апостола непротивления — нельзя было представить большевиком, а говорить о нем как о писателе я имел полное право, так как моя книга о нем разошлась во многих тысячах экземпляров; к тому же мне представлялось, что для сплочения Европы это станет важным событием, если писатели всех стран объединятся, чтобы отдать дань восхищения величайшему среди них.

Я согласился, и мне не пришлось пожалеть о своем быстром решении. Поездка через Польшу уже была событием. Я увидел, насколько быстро умеет наше время залечивать раны, которые оно само себе наносит. Те самые галицийские города, развалины которых я видел в 1915-м, выглядели обновленными; я опять убедился, что десять лет, такой огромный для каждого человека период, — это всего лишь миг жизни народа. В Варшаве ничто не напоминало о том, что по ней дважды, трижды, четырежды прокатились победоносные и разбитые армии. В кафе блистали элегантные женщины. Стройные офицеры в приталенных мундирах прогуливались по улицам, похожие, скорее, на ловких придворных актеров, наряженных военными. Повсюду ощущалось оживление, доверие и оправданная гордость за то, что новая, республиканская Польша так быстро поднялась из руин.

От Варшавы было уже недалеко до русской границы. Местность становилась все более плоской, почва более песчаной; на каждой станции выстраивалось все население деревни в пестрых сельских нарядах: в запретную и закрытую страну проходил в те времена один поезд в день, и прохождение ослепительного вагона экспресса, соединяющего миры: Восток и Запад, — это было целым событием. Наконец добрались до пограничной станции Негорелое!

Над железнодорожным полотном был натянут кумачовый транспарант с надписью, которую я не разобрал, так как это была кириллица. Мне перевели: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» Пройдя под этим пламенеющим стягом, мы вступали в империю, где правил пролетариат, в Советскую республику, в новый мир. Правда, поезд, который нам подали, был отнюдь не пролетарский. Он оказался старорежимным спальным поездом и был роскошнее, чем европейские люкс-поезда, и удобнее — вагоны шире, а скорость меньше.

Впервые ехал я по русской земле, и — странное дело — она не казалась мне чужой. Все было удивительно знакомо — тихая грусть широкой пустынной степи, избушки, городки, высокие колокольни с луковичными завершениями, бородатые мужики — каждый не то крестьянин, не то пророк, — улыбавшиеся нам открыто и добродушно, женщины в пестрых платках и белых фартуках, торговавшие квасом, яйцами и огурцами. Откуда я знал все это? Исключительно благодаря замечательной русской литературе — по произведениям Толстого, Достоевского, Аксакова, Горького, которые столь правдиво изобразили «жизнь народа». Мне казалось, хотя я и не знал языка, что понимаю то, что говорят эти люди — трогательно-простые мужики, спокойно стоявшие вокруг в своих просторных рубахах, и молодые рабочие в поезде, игравшие в шахматы, или читавшие вслух, или спорившие, — понимаю эту беспокойную, неукротимую энергию молодости, неимоверно возросшую в ответ на обращение отдать все свои силы. Сказывались ли в этом отношении любовь Толстого и Достоевского к «народу», которая жила во мне как воспоминание — во всяком случае, уже в поезде меня охватило чувство симпатии к детскому и трогательному, умному и естественному в этих людях. Две недели, которые я провел в Советской России, потребовали непрестанного огромного напряжения. Смотрел, слушал, восхищался, разочаровывался, воодушевлялся, сердился — меня без конца бросало то в жар, то в холод. Уже сама Москва двоилась: вот великолепная Красная площадь: стены и башни с луковицами — нечто поразительно татарское, восточное, византийское (а стало быть, исконно русское), — а рядом, словно выходцы из другого мира, современные, сверхсовременные дома, подобные американским…

Одни-два сверкающих автомобиля — и тут же бородатые, грязные извозчики, погоняющие кнутом, причмокиванием и ласковыми словами своих тощих лошаденок; Большой театр, в котором мы выступали перед пролетарской публикой, сиял царским великолепием и торжественным блеском, а на окраинах стояли ветхие дома-инвалиды, прислонясь друг к другу, чтобы не упасть. Слишком много накопилось старого, инертного, проржавленного, и теперь все стремилось без промедления стать современным, ультрасовременным, супертехническим. Из-за этой спешки Москва казалась переполненной, перенаселенной, сумбурной и хаотичной… Повсюду толкались люди: в магазинах, перед театрами, и повсюду им приходилось ждать, излишняя заорганизованность приводила к сбоям. Молодые руководители, призванные навести «порядок», еще вкушали радость от сочинительства записок и разрешений, что тормозило дело.

Страница 3 из 20

Вам также может понравиться

Страница 1 из 3

Назад123Далее