Загрузка...
Взгляд в зеркало моей жизни — обложка книги
Читать бесплатно онлайн

Взгляд в зеркало моей жизни

Автор Стефан Цвейг
0+
Язык книгиru
Возрастное ограничение0+
Темы
автобиографияпутешествияпервая мировая войнаавстриявенароссияпольшазверглитератураистория

Описание

Книга представляет собой автобиографию Стефана Цвейга, в которой он описывает свою жизнь до, во время и после Первой мировой войны, а также влияние политических событий на его творчество и личность. В дополнение к повествованию автор приводит обширный перечень источников, включающий музыкантов, писателей и политических деятелей, которые оказали влияние на его мировоззрение.

Главный конфликт / проблема

Конфликт между личной свободой и цензурой, а также влияние политических изменений на творчество и жизнь автора.

Ключевые идеи

  • Война создаёт ощущение двойственности и разрушает прежний мир
  • Поствоенные годы требуют самопроверки и планомерной работы
  • Идея духовного единения Европы как ответ на хаос
  • Политические преследования и цензура угрожают свободе творчества
  • Биография С. Цвейга основана на его собственных автобиографических материалах и разнообразных внешних источниках.
  • Список демонстрирует междисциплинарный характер исследования, охватывая музыку, литературу, искусство и политику.

Вывод

Книга приводит к выводу о необходимости сохранения духовной свободы и единства в условиях политической нестабильности, подчёркивая, что личный опыт и культурный обмен могут служить оплотом против угнетения.

Кому полезна

  • Люди, интересующиеся биографиями и автобиографиями
  • Историки и политологи, изучающие влияние Первой мировой войны и межвоенного периода
  • Любители литературы и музыки, желающие понять контекст творчества Стефана Цвейга
  • Студенты и преподаватели, изучающие культурные и политические аспекты XX‑века

Главные темы

  • Влияние войны на личность и творчество
  • Политические преследования и цензура
  • Культурный обмен и духовное единство Европы
  • Список авторов и источников, влияющих на автора

Персонажи

  • Стефан Цвейг — Бывший юноша, путешественник, писатель, переживший войну и поствоенные изменения, стремится к духовному единению Европы. Писатель, чья автобиография «Мимолетный взгляд в зеркало моей жизни» служит основой для главы.
  • Ромен Роллан — Автор, с которым Цвейг делил идеи и путешествия, поддерживал его в трудные времена.
  • Максим Горький — Стал другом Цвейга во время поездки в Советскую Россию, оказал влияние на его мировоззрение.
  • Герман Геббельс — Взаимодействовал с Цвейгом в контексте цензуры и преследования писателей.
  • Рихард Штраус — Сотрудничал с Цвейгом над операми, стал объектом политического давления.
  • Густав Мальер — Австрийский композитор, известный как выдающийся интерпретатор опер Р. Вагнера, Моцарта и Бетховена.
  • Райнер Мария Рильке — Австрийский поэт, чья работа посвящена преодолению одиночества через любовь к людям и слияние с природой.
  • Жюль Ромен — Французский автор многотомной эпопеи «Люди доброй воли».
  • Франц Верфель — Австрийский писатель, автор экспрессионистской лирики и драмы.
  • Бернхард фон Бюлов — Германский государственный деятель, имперский статс‑секретарь иностранных дел и премьер-министр Пруссии.
  • Вильгельм II — Резиденция в Доорне, где мечтали о реставрации монархии.
  • Альфред Гугенберг — Германский политический деятель и крупный промышленник.

Цитаты

  • «Война настигла нас в решающей период нашей жизни, в годы перелома, перехода к зрелости, и с тех пор все мы различаем два строго отличных друг от друга периода нашей жизни: период довоенный, «то, что было до этого», и период послевоенный, «то, что было после этого».
  • Публикуемая биография С. Цвейга составлена из автобиографии «Мимолетный взгляд в зеркало моей жизни», написанной для журнала «Огонек» (1928 г.)
  • …Сегодня неохотно вспоминают об этой встрече, на которой Чемберлен и Даладье оказались вынужденными капитулировать перед Гитлером и Муссолини.

Сводка по автору из Wikidata

1881–1942. Stefan Zweig. австрийский писатель

Читать онлайн

Страница 4 из 20

* * *

Большой вечер, который должен был начаться в шесть часов, открылся в половине десятого; когда в три часа утра, смертельно усталый, я покидал театр, ораторы, как ни в чем не бывало, продолжали выступать. Время утекало между пальцев, Ио все же каждая секунда была насыщена впечатлениями и спорами; во всем этом был какой-то лихорадочный ритм, и я чувствовал, как захватывает это загадочное горение русской души, неукротимая страсть выплёскивать чувства и мысли ещё горячими.

Сам не понимая отчего, я пребывал в какой-то восторженности: по-видимому, дело было в самой атмосфере, беспокойной и новой; возможно, я уже сроднился с русской душой.

Было много замечательного, особенно в Ленинграде, этом городе, созданном неукротимым государем, городе с широкими проспектами, громадными дворцами, — и в то же время это был гнетущий Петербург «Белых ночей», город Раскольникова. Незабываемое зрелище: в величественном Эрмитаже толпы рабочих, солдат, крестьян, в тяжелых сапогах, благоговейно сняв шапки, словно перед иконами, проходили по бывший царским апартаментам, разглядывая с затаённой гордостью картины — теперь это наше, и мы научимся понимать такие штуки. Учителя проводили по залам круглощеких детей, комиссары искусства объясняли слегка робеющим крестьянам Рембрандта и Тициана; всякий раз, когда обращали внимание на детали картин, зрители взглядывали исподлобья, украдкой. Здесь, как и повсюду, это бескорыстное в искреннее стремлении одним духом поднять, народ из тьмы, невежества до понимания Бетховена и Вермера[12] отдавало чем-то наивным, но желание одних с ходу объяснить, а других — с лёту понять высочайшие ценности было у тех и у других одинаково нетерпеливым.

В школах детям давали срисовывать самые странные, самые экстравагантные вещи, у двенадцатилетних девочек на партах лежали книги Гегеля и Сореля[13] (которого я и сам в то время еще не знал), извозчики, и читать-то еще не научившиеся как следует, не расставались с книгой лишь потому, что это были книги, а книги — это учение, то есть дело чести для молодого пролетариата. Ах, как часто случалось улыбаться, когда нам показывали обыкновенные фабрики, ожидая, что мы удивимся, как будто мы ни в Европе, ни в Америке ничего подобного не видели. «Электрическая», — сказал мне один рабочей, указывая на швейную машину, и в глазах его было ожидание: ведь я должен был изумиться.

И я посмеивался, восхищаясь, и восхищался, улыбаясь про себя; до чего же замечательный, одаренный и добрый большой ребенок эта Россия, думал я постоянно и спрашивал себя; сможет ли она и в самом деле выучить этот невероятный урок так скоро, как решила? Воплотится ли этот план с еще большим великолепием или увязнет в старой русской обломовщине? Временами я был уверен в успехе, порою сомневался. Чем больше я видел, тем меньше понимал суть происходящего.

Но разве только во мне была эта двойственность, разве не было ее еще больше в глубине русской души, даже души Толстого, на чествование которого мы приехали? В поезде, по пути в Ясную Поляну, я говорил об этом с Луначарским. «Кем он, собственно, был, — сказал мне Луначарский, — революционером, реакционером? Разве сам он это знал? Как настоящий русский, он хотел всего сразу, хотел одним махом изменить весь тысячелетний мир. Совсем как мы, — добавил он, улыбаясь, — и, подобно нам, он хотел добиться этого с помощью одной-единственной формулы. Нас, русских, неверно понимают, называя терпеливыми. Мы терпеливы телом и даже душой. Но мышление у нас нетерпеливее, чем у любого другого народа, нам подавай сию минуту всю правду-матку. И как он, старик, страдал из-за этого».

И в самом деле, бродя по дому Толстого в Ясной Поляне, я все время думал: «Как он страдал, этот великий старик». Вот письменный стол, за которым он писал свои бессмертные произведения, и он уходил от него, чтобы тут же, за стеной, в убогой комнатушке, тачать, сапоги, плохие сапоги. Я видел дверь и лестницу, по которой он хотел бежать от двойственности своего существования. Там висело ружье, из которого он стрелял на войне во врагов — а ведь он был противником всякой войны. В этом невысоком светлом доме я оказался лицом к лицу с загадкой всей его жизни, но это гнетущее, трагическое чувство, как ни странно, утихло, когда мы прошли к месту его последнего упокоения.

Ибо я не видел в России ничего более прекрасного, более волнующего, чем могила Толстого. Эта величайшая святыня расположена в лесу, в отдалении. Узкая тропинка ведет к холму — это всего-навсего прямоугольник насыпанной земли, не защищенный, не охраняемый никем, кроме нескольких больших тенистых деревьев. Высокие эти деревья Лев Толстой посадил сам — так сказала мне его внучка, когда мы стояли у могилы. В детстве они с братом Николаем услышали от какой-то крестьянки поверье, будто место, где посадишь дерево, становится счастливым, И они посадили несколько саженцев — скорее для забавы. Лишь много лет спустя, уже стариком, он вспомнил это удивительное предсказание и завещал похоронить себя под теми деревьями, которые сам посадил. Воля его была исполнена в точности, и могила эта — самая волнующая в мире, благодаря хватающей за душу скромности. Прямоугольный холмик в лесу, тонущий в листве, — nulla crux, nulla corona[14], — ни креста, ни плиты, ни надписи. Великий человек, больше всех на свете страдавший от своего имени и славы, похоронен безымянным, так же как случайный бродяга, как неизвестный солдат. Никому не возбраняется приблизиться к его последнему пристанищу, легкая деревянная оградка не заперта. Никто не сторожит вечный покой того, кто не знал покоя, — он под охраной одного лишь людского благоговения. Обычно взоры привлечены к пышному убранству могилы, а здесь эта простота властно налагает запрет на всякое суетное любопытство. Над безымянной могилой шумит ветер, точно молитву читает, а вокруг — безмолвие, и можно пройти мимо, увидев лишь то, что здесь кто-то похоронен, — русский человек в русской земле. Ни саркофаг Наполеона под мраморными сводами Дома Инвалидов, ни гроб Гёте в герцогском склепе, ни памятники Вестминстерского аббатства не производит такого потрясающего впечатления, как эта затерянная в лесу, удивительная, молчаливая, трогательно безымянная могила: только ветер шелестит над ней — ни слов, ни славы.

Страница 4 из 20

Вам также может понравиться

Страница 1 из 3

Назад123Далее