Читать бесплатно онлайн

Власть тьмы

Автор Иннокентий Фёдорович Анненский

personВсе книги автора

Удобнее читать в приложении

Читать в Telegram Читать в MAX Читать в VK Читать в WEB

menu_bookЧитать здесь

Язык книгиru

Возрастное ограничение0+

Жанры

критика литературоведение

Темы

Власть тьмыЛев ТолстойанализфилософиямузыкаНицшепублицистикалитератураисторияпсихология

Описание

Книга исследует взаимосвязь музыки, морали и философских взглядов, раскрывая тему «Власти тьмы» как проявление отсутствия бога и нравственного закона в человеческой судьбе.

Главный конфликт / проблема

Главный конфликт заключается в проявлении «власти тьмы» через отсутствие бога и морали, равнодушие к нравственному закону и влияние этого состояния на человеческую судьбу.

Ключевые идеи

Трагедия «Власть тьмы» чужда музыке и символизирует отсутствие бога и морали.
Музыка для автора — символ счастья, свободы и непосредственного переживания.
Непротивление как моральный путь, но с противоречиями в учении Толстого.
Власть тьмы проявляется в семье Акима и Никиты через равнодушие к богу и совести.
Архивные автографы подтверждают процесс формирования статьи и её окончательный вариант.
Список сокращений облегчает навигацию по источникам и обеспечивает точность цитирования.
Анненский критикует Ницше за ошибочное понимание радости и подчёркивает влияние войны на современную мысль.
Связь автора с историческими и культурными источниками.
Ироническое трактование учений позднего Толстого.
Использование философских и религиозных концепций для обогащения текста.

Вывод

Книга приводит к осознанию того, как музыка и мораль влияют на свободу и судьбу человека, подчёркивая необходимость совести как света в тёмных обстоятельствах.

Кому полезна

Литературоведы
Философы
Студенты гуманитарных наук
Интересующиеся историко‑философскими исследованиями

Главные темы

Влияние музыки и морали на трагедию
Критика философских взглядов Ницше и Толстого
Историко‑философские отсылки и методология исследования

Персонажи

Аким — Аким не вмешивается в судьбу сына, демонстрируя отсутствие духовного руководства.
Никита — Никита переживает моральный кризис, участвует в убийстве ребёнка, пытается найти смысл в жизни.
Анненский И. Ф. — Писатель, исследователь, автор критических замечаний к Ницше.
Ницше — Объект критики Анненского относительно природы радости. Назвал Шопенгауэра «Дюреровским рыцарём».
Митрич — Митрич представляет простую, но суровую жизнь деревни, где проявляется власть тьмы.
А. В. Бородина — Кому отправлено письмо от Анненского, подтверждающее завершение статьи.
М. П. Мусоргский — Автор романса «Семинарист», в котором использованы латинские исключения.
Сократ — Основные идеи о нравственности и внутреннем голосе.
Агафон — Изображён Платоном как устроитель пира.
Шопенгауэр — Объект сравнения Ницше.
Тишендорф Константин фон — Автор религиозных работ.
Штраус Давид Фридрих — Автор критики христианских догматов.

Цитаты

В одной романтик Ницше возводил ребячью сказку в высшие сферы духовной жизни, в другой — реалист Толстой низводил весь ужас действительности к убогой притче.
Власть тьмы — что это такое? Невежество, что ли? Оно только в избе?..
«Ницше глубоко ошибался в природе своей радости. Она не была дионисовкой, а ближе подходила к типу аполлоновской. Это была радость мысли. Единственная, которая дает людям идею человечества.»
«Отзвук войны семидесятого года…»
Тьма — это все, в ком нет бога… в силу живого, действующего в нем нравственного закона.
Сказал, не, дам… ситного пирога с горохом!

Сводка по автору из Wikidata

1855–1909. Innokenti Fiodorovitch Annenski. русский поэт, драматург, переводчик, критик, педагог и административный деятель образования

Читать онлайн

Страница 3 из 5

Есть область, где какой-нибудь Аким даже затешется и в толпу недовольных и упорствующих. Аким, присягай. — Не буду… Аким, бери ружье… — Не возьму. Аким, неси причащать ребенка… — С какой стати? Положим еще, что все эти «нет» не так уж трудно согласовать с учением о непротивлении. Но можно ли утверждать, что они, эти «нет», все принадлежат свободной, божественной душе Акима, что здесь не подмешалось чего-то внешнего, какого-то… боюсь сказать — авторитета? Тут замешалась одна книга. Книга эта называется Евангелием, хотя Толстому и следовало бы для своей книги переменить это название. Евангелие значит «благая весть», а какую же благую весть может передать людям автор притчи: «Много ли человеку земли надо?»[ 10] Для нас, нетолстовцев, Евангелие совершенно особая книга и представление о ней не вяжется ни с каким другим, кроме представления о Христе. Мы не садимся, здорово живешь, читать Евангелие, но в церкви это наши лучшие минуты, когда нам читают Евангелие, и всякий раз в бессмертных словах на дорогом для нас за свою чуждость ежедневному языке мы воспринимаем освежающую душу новизну. Кто из нас полностью прочел, уж не то чтоб сличать четырех евангелистов?[ 11] А между тем у каждого из нас есть в душе слитый с нашим существом и дорогой для нас символ Христа, символ оправдавшего нас чуда. Евангелие, или возможность всегда оживить этот символ, существует, — и с нас этого довольно. А делить две стихии, которые слились в Евангелии, как они были слиты в Христе, т. е. любовь и чудо, мне, по крайней мере, претит. Великому человеку бывает и многое позволено, и вот Толстой горделиво пожелал собственного Евангелия. Он нашел способ разделить две евангельских стихии: одну Толстой, по-видимому, считает вечною и незыблемою, так как она дала нам высший и исключительный образец нашей действенной совести и совершенства, основанного на непротивлении; другая кажется ему случайною, она подлежит проверке. Не надо чуда: нравственный закон в нас есть то чудо, перед которым теряют смысл все остальные. Все это хорошо, но не замечаете ли вы, что вместе с этим между мной и моей совестью все же становится нечто и что это уже не та книга — не-книга, которая силою вещей сделалась почти тем же, что воздух и вода, как бы частью природы, условием их духовного бытия, — а ересиарх с Тишендорфом в руках, Штраусом на полке и Дарвином под столом;[12] ересиарх этот, вместо книги, которая обросла вековым воспоминанием о подъятых из-за нее подвигах, сомнениях и муках, дает людям чистенький химический препарат. Вот это, мол, то, что есть в книге для вас и от вас, а все остальное разберем мы; а ты лучше и не ходи слушать евангельских слов под темными сводами, как их читают нараспев из златокованой книги, потому что все это придумали в таких-то веках, а Христос ходил босиком и, когда ему хотелось есть, растирал между ладонями хлебные колосья, а ученики его ловили рыбу неводом.

Люди выдумали всемирный язык волапюк:[13] как выдумка, он был не хуже прочих: но не сменилось и одного поколения, и, говорят, волапюкист англичанин уже с трудом понимает итальянца, говорящего на том же языке. Природу и жизнь человека не всегда подчинишь выдумке. Евангелие создало христианство, т. е. целый мир. Толстой создал толстовщину, которая безусловно ниже даже его выдумки… Но вернемся к Акиму. Господа, не чувствуете ли вы, что ему будто чего недостает? Нет, не красноречия, — я вовсе не об этом, — и не ума, и не характера; мне кажется, что ему не хватает ни более ни менее как непосредственности. Вместе с голосом Акима мне слышится еще чей-то голос; из-за плеча этого непротивленца выглядывает какой-то человек, для которого непротивление уже не является психической потребностью, хотя бы выросшей на почве вековой нищеты и бесправия. Этот человек только принял на себя личину убожества. Толстому некуда было уйти от своей теории, да, может быть, он и не хотел отмежевывать Акиму места для объективно-независимого существования. Как ни косноязычен Аким, а, небось, слово «Бог» не ошибется употреблять исключительно в толстовском смысле: греши, мол, пока совесть спит, — проснется — так покаешься. Совесть — бог Акима — есть в сущности начало отрицательное: она напоминает сократовского демона.[ 14] Как известно, демон был внутренним голосом, который предостерегал Сократа: это была, очевидно, та стихия его души, которая не поддавалась диалектическому развитию. Анекдоты о демоне Сократа сохранились и до нашего времени, но не с демоном соединено имя Сократа в течение целых тысячелетий, а с новым принципом нравственности и методом, силу которого он показал впервые. Если Аким лишь символ, то что же положительного дадут Акимы? Благословенный труд?.. Аким не брезгает своей поистине ужасной работой: это должно показывать нравственную мощь Акимов, но может ли это послужить основанием для благословенности труда? Левин косит и в этом находит не только хорошую гимнастику, но отчасти и возбуждение нового порядка идей. С одной стороны, баловство, положим, безвредное; с другой почти мученичество, — но где же здесь благословенность? Самая этимология слов «труд», т. е. болезнь, и «работа», т. е. рабство, напоминают нам о том, что эти слова относятся лишь к физическому и подневольному труду: здесь разумеется трата мускульной силы в видах накопления ценности. Только неразборчивость или бедность нашего языка заставляет нас говорить, что Гете «трудился» над Фаустом. Труд как таковой исключает творчество. Творчество может соединиться с известной долей страдания, оно может рождать иногда довольно неприятные сомнения, ему полезно бывает недовольство художника самим собой, но ни об этом, ни о физических потерях организма, неразрывных с писанием книг ли или картин, при творчестве не стоит и упоминать, так как все это с избытком окупается той полнотой существования, которой не могло бы и быть без элемента страдания. Нет, труд — это физический труд, и он не может быть назван благословенным, потому что он отнимает у нас свободу, отнимает возможность созерцать и творить и даже радость думать, потому что он грязнит и, обращая нас в машину, безмерно удаляет от нашего высочайшего образца, который творил, а не работал. Или труд — для оценки отдыха, вроде поста для чревоугодия или танцев для транспирации?..

Труд — объединение людей, — но на какой же почве? Как колес в машине, где я перестает уже быть я?

Поэзия труда. Что ж. Есть, конечно, люди, которые видят поэзию даже в окровавленной пасти серебристой и судорожно бьющейся на песке щуки; или находящие поэзию во взмыленных боках манежной лошади, которой мы, красуясь, разрываем железом губы. Находят же поэзию в охоте и даже в войне… Ах, Полтавский бой! Я возьму на себя принудительный труд, как часть общего страдания, чтобы избавить этим от этого труда и страдания другого, может быть, чересчур обремененного; я подчиняюсь в таком действии внешнему императиву, завету меня создавшего. Но признать благословенным то, от чего пахнет потом и от чего человек тупеет, — тут надо мной бессилен, да и незаконен никакой императив.

Страница 3 из 5

Назад 1 2 3 4 5 Далее