Загрузка...
О страстях и пороках (сборник) — обложка книги
Читать бесплатно онлайн

О страстях и пороках (сборник)

Автор Михаил Афанасьевич Булгаков
12+201145 читателей
Дата написания2010-12-31
Язык книгиru
Возрастное ограничение12+
Темы
сборник рассказов

Описание

Книга сочетает в себе хронику войны и личных страданий, абсурд бюрократии, бытовую сатиру и размышления о насилии, раскрывая сложные взаимоотношения человека с обществом и самим собой.

Главный конфликт / проблема

Война, революция и бюрократия усиливают личные страдания, зависимость и насилие, создавая конфликт между стремлением к нормальной жизни и разрушительными силами общества.

Ключевые идеи

  • Морфий как средство облегчения боли и одновременно как источник зависимости.
  • Влияние войны и революции на психологическое состояние врачей.
  • Сложность сохранения профессиональной этики при личных проблемах.
  • Абсурдность бюрократических процедур и их влияние на личность.
  • Потеря контроля над собственным телом и судьбой через мистические и абсурдные события.
  • Потеря документов как символ утраты контроля.
  • Бюрократическая абсурдность и её влияние на личность.
  • Сюрреализм как средство выражения внутреннего хаоса.
  • Мифологизация обыденных объектов (кот, канделябр, бильярд).
  • Потоковое движение и шум улиц Москвы
  • Проблемы и хаос общественного транспорта
  • Трагический пожар в доме Эльпит-Рабкоммуна

Вывод

Книга приводит к выводу, что война, революция и абсурдные бюрократические структуры разрушают человеческую жизнь, но в то же время открывают путь к осознанию собственных слабостей и необходимости личной ответственности.

Кому полезна

  • Читатели, интересующиеся русской литературой и историей 1920‑х годов
  • Люди, изучающие психологию зависимости
  • Теоретики и практики социальной критики
  • Общая аудитория, ценящая глубокий психологический портрет

Главные темы

  • Война и её последствия
  • Зависимость от морфия
  • Абсурд бюрократии
  • Бытовая сатира
  • Насилие и личная ответственность

Персонажи

  • Сергей Васильевич — Врач, работающий в сельской больнице, переживает переход от профессионального самосознания к зависимости от морфия.
  • Поляков — Доктор, страдающий тяжёлой болезнью, пишет письмо и в итоге совершает самоубийство.
  • Марья Власьевна — Коллега, участвующая в уходе за Поляковым и поддерживающая Сергея.
  • Анна Кирилловна — Коллега, которая иногда конфликтует с Сергеем из‑за дозировки морфия.
  • Коротков — Служащий в Спимате, стремится к стабильности, но сталкивается с абсурдными бюрократическими ситуациями, пытаясь разобраться в системе.
  • Пантелеймон — Помогает Короткову с документами, но препятствует его движению. Преобразуется в кота, символизируя непредсказуемость.
  • Кальсонер — Суровый и странный персонаж, который выдаёт документы и исчезает.
  • Дыркин — Становится центральной фигурой в абсурдной битве с канделябрами.
  • Христи — Человек, пытающийся сохранить имущество и топить дом, но в итоге не успевает предотвратить пожар.
  • Лорд Керзон — В цилиндре, раскрашенном фраке, ведёт толпу, размахивает цепями и вызывает крики «Не шутите с огнем, господин Керзон».
  • Василий Иванович Комаров — Живёт в Замоскворечье, убивает людей, покупающих лошадей, и скрывает трупы в мешках.
  • Доктор Яшвин — Доктор, который признаётся, что убил пациента.

Цитаты

  • «Морфий – спасение и проклятие одновременно».
  • «Поляков оставил письмо: «Будьте осторожны с белыми, растворимыми в 25 частях воды кристаллами».
  • Денег не будет.
  • Всем машинисткам и женщинам вообще своевременно будут выданы солдатские кальсоны.
  • Коротков, припомни-ка, какое сегодня число?
  • Боже… – начал Коротков и не кончил.
  • «Пожар разгорелся в доме, разрушая его и убивая людей.»
  • «Христи, несмотря на усилия, не успевает спасти всё имущество, и дом полностью сгорает.»
  • Панорама первая была в густой тьме, потому что въехал я в Москву ночью.
  • Москва – мать, Москва – родной город.

Сводка по автору из Wikidata

1891–1940. Михаил Афанасьевич Булгаков. советский писатель, драматург, театральный режиссёр и актёр (1891—1940)

Читать онлайн

Страница 2 из 44

Глава 2

Пролетел месяц, за ним второй и третий, 17-й год отошел и полетел февраль 18-го. Я привык к своему новому положению и мало-помалу свой дальний участок стал забывать. В памяти стерлась зеленая лампа с шипящим керосином, одиночество, сугробы… Неблагодарный! Я забыл свой боевой пост, где я один без всякой поддержки боролся с болезнями, своими силами, подобно герою Фенимора Купера выбираясь из самых диковинных положений.

Изредка, правда, когда я ложился в постель с приятной мыслью о том, как сейчас я усну, какие-то обрывки проносились в темнеющем уже сознании. Зеленый огонек, мигающий фонарь… скрип саней… короткий стон, потом тьма, глухой вой метели в полях… Потом все это боком кувыркалось и проваливалось…

«Интересно, кто там сидит сейчас на моем месте?.. Кто-нибудь да сидит… Молодой врач вроде меня… Ну, что же, я свое высидел. Февраль, март, апрель… ну, и, скажем, май – и конец моему стажу. Значит, в конце мая я расстанусь с моим блистательным городом и вернусь в Москву. И ежели революция подхватит меня на свое крыло – придется, возможно, еще поездить… но, во всяком случае, своего участка я более никогда в жизни не увижу… Никогда… Столица… Клиника… Асфальт, огни…»

Так думал я.

«…А все-таки хорошо, что я пробыл на участке… Я стал отважным человеком… Я не боюсь… Чего я только не лечил?! В самом деле? А?.. Психических болезней не лечил… Ведь… верно, нет. Позвольте… А агроном допился тогда до чертей… И я его лечил, и довольно неудачно… Белая горячка… Чем не психическая болезнь? Почитать надо бы психиатрию… Да ну ее… Как-нибудь впоследствии в Москве… А сейчас, в первую очередь, детские болезни… и еще детские болезни… и в особенности эта каторжная детская рецептура… Фу, черт… Если ребенку десять лет, то, скажем, сколько пирамидону ему можно дать на прием? 0,1 или 0,15?.. Забыл. А если три года?.. Только детские болезни… и ничего больше… довольно умопомрачительных случайностей! Прощай, мой участок!.. И почему мне этот участок так настойчиво сегодня вечером лезет в голову?.. Зеленый огонь… Ведь я покончил с ним расчеты на всю жизнь… Ну и довольно… Спать…»

– Вот письмо. С оказией привезли.

– Давайте сюда.

Сиделка стояла у меня в передней. Пальто с облезшим воротником было накинуто поверх белого халата с клеймом. На синем дешевом конверте таял снег.

– Вы сегодня дежурите в приемном покое? – спросил я, зевая.

– Я.

– Никого нет?

– Нет, пусто.

– Ешли… – зевота раздирала мне рот, и от этого слова я произносил неряшливо, – кого-нибудь привежут… вы дайте мне знать шюда… Я лягу спать…

– Хорошо. Можно иттить?

– Да, да. Идите.

Она ушла. Дверь визгнула, а я зашлепал туфлями в спальню, по дороге безобразно и криво раздирая пальцами конверт.

В нем оказался продолговатый смятый бланк с синим штемпелем моего участка, моей больницы… Незабываемый бланк…

Я усмехнулся.

«Вот интересно… весь вечер думал об участке, и вот он явился сам напомнить о себе… Предчувствие…»

Под штемпелем химическим карандашом был начертан рецепт. Латинские слова, неразборчивые, перечеркнутые…

– Ничего не понимаю… Путаный рецепт… – пробормотал я и уставился на слово «morphini…». «Что, бишь, тут необычайного, в этом рецепте?.. Ах, да… Четырехпроцентный раствор! Кто же выписывает четырехпроцентный раствор морфия?.. Зачем?!»

Я перевернул листок, и зевота моя прошла. На обороте листка чернилами, вялым и разгонистым почерком было написано:

«11 февраля 1918 года. Милый collega! Извините, что пишу на клочке. Нет под руками бумаги. Я очень тяжко и нехорошо заболел. Помочь мне некому, да я и не хочу искать помощи ни у кого, кроме Вас.

Второй месяц я сижу на бывшем Вашем участке, знаю, что Вы в городе и сравнительно недалеко от меня.

Во имя нашей дружбы и университетских лет прошу Вас приехать ко мне поскорее. Хоть на день. Хоть на час. И если Вы скажете, что я безнадежен, я Вам поверю… А может быть, можно спастись?.. Да, может быть, еще можно спастись?.. Надежда блеснет для меня? Никому, прошу Вас, не сообщайте о содержании этого письма».

– Марья! Сходите сейчас же в приемный покой и вызовите ко мне дежурную сиделку… Как ее зовут?.. Ну, забыл… Одним словом, дежурную, которая мне письмо принесла сейчас. Поскорее.

– Счас.

Через несколько минут сиделка стояла передо мной, и снег таял на облезшей кошке, послужившей материалом для воротника.

– Кто привез письмо?

– А не знаю я. С бородой. Кооператор он. В город ехал, говорит.

– Гм… ну, ступайте. Нет, постойте. Вот я сейчас записку напишу главному врачу, отнесите, пожалуйста, и ответ мне верните.

– Хорошо.

Моя записка главному врачу:

«13 февраля 1918 года.

Уважаемый Павел Илларионович. Я сейчас получил письмо от моего товарища по университету доктора Полякова. Он сидит на Гореловском моем бывшем участке в полном одиночестве. Заболел, по-видимому, тяжело. Считаю своим долгом съездить к нему. Если разрешите, я завтра сдам на один день отделение доктору Родовичу и съезжу к Полякову. Человек беспомощен.

Уважающий Вас д-р Бомгард».

Ответная записка главного врача:

«Уважаемый Владимир Михайлович, поезжайте.

Петров».

Вечер я провел над путеводителем по железным дорогам. Добраться до Горелова можно было таким образом: завтра выехать в два часа дня с московским почтовым поездом, проехать тридцать верст по железной дороге, высадиться на станции N, а от нее двадцать две версты проехать на санях до Гореловской больницы.

«При удаче я буду в Горелове завтра ночью, – думал я, лежа в постели. – Чем он заболел? Тифом, воспалением легких? Ни тем, ни другим… Тогда бы он и написал просто: «Я заболел воспалением легких». А тут сумбурное, чуть-чуть фальшивое письмо… «Тяжко… и нехорошо заболел…» Чем? Сифилисом? Да, несомненно, сифилисом. Он в ужасе… он скрывает… он боится… Но на каких лошадях, интересно знать, я со станции поеду в Горелово? Плохой номер выйдет, как приедешь на станцию в сумерки, а добраться-то будет и не на чем… Ну, нет. Уж я найду способ. Найду у кого-нибудь лошадей на станции. Послать телеграмму, чтоб он выслал лошадей? Ни к чему! Телеграмма придет через день после моего приезда… Она ведь по воздуху в Горелово не перелетит. Будет лежать на станции, пока не случится оказия. Знаю я это Горелово. О, медвежий угол!»

Письмо на бланке лежало на ночном столике в круге света от лампы, и рядом стояла спутница раздражительной бессонницы, с щетиной окурков, пепельница. Я ворочался на скомканной простыне, и досада рождалась в душе. Письмо начало раздражать.

Страница 2 из 44

Вам также может понравиться

Страница 1 из 407

Назад12407Далее