Загрузка...
Варианты критических статей — обложка книги
Язык книгиru
Возрастное ограничение0+
Темы
литературная критикапоэзиядрамафилософияискусстворусская литературазападная литератураанализэссекритический подход

Описание

Книга представляет собой критический анализ литературных произведений и художественных стилей, в которой автор самокритически оценивает свой подход, рассматривает работы Тургенева, Толстого, Гоголя, Достоевского, а также вопросы войны, драмы, лирики и поэзии.

Главный конфликт / проблема

Главный конфликт — напряжение между автором и читателем из‑за чрезмерного использования метафор и аналогий, а также внутренний конфликт автора в поиске баланса между критикой и собственным стилем.

Ключевые идеи

  • Критика чрезмерного использования метафор и аналогий в литературе
  • Связь искусства с моралью, религией и музыкой
  • Роль критика как посредника между автором и читателем
  • Драма и лирика как средства выражения внутреннего конфликта и поиска смысла.
  • Цельность и экзистенциальные вопросы рассматриваются как химера, разрушаемая полемикой.
  • Поэзия противостоит жизненному потоку, заставляя видеть то, чего нет.
  • Иуда как символ внутренней борьбы и поиска истины в контексте русской литературы.
  • Поэзия лишена гения, духа и творческого начала.
  • Покаяние за «Мертвые души» должно было созревать долго.
  • Плюшкин как символ одиночества и гордыни, сравнение с березой.
  • Влияние Достоевского на реализм Гоголя: обнаженность совести и богоподобие человека.
  • «Мертвые души» как гоголевский синтез с грубой вещественностью и нравственным безразличием.

Вывод

Книга приводит к выводу, что критика должна быть честной и доступной, а литература служит как зеркало и путь к пониманию морали, религии и человеческой сущности.

Кому полезна

  • Критики
  • Литературоведы
  • Студенты филологии
  • Читатели, интересующиеся литературной критикой
  • Философы
  • Преподаватели литературы

Главные темы

  • Критика литературных стилей
  • Самокритика автора
  • Влияние войны на литературу
  • Поэзия и эстетика
  • Мораль и религия в искусстве

Персонажи

  • Иннокентий Анненский — Самокритически оценивает свой стиль, пытается объяснить читателю использование метафор и аналогий.
  • Достоевский — Упоминается как источник сравнения для Иуды и других персонажей, подчёркивая сходство в характере и внутренней борьбе. Внес в реализм Гоголя обнаженность совести и идеал человека как богоподобия.
  • Гоголь — Автор, чья работа рассматривается как создание живых и отрадных примиренностей, а также как проявление гоголевского синтеза.
  • Тургенев — Упоминается как автор «Клара Милич», автор размышляет о его персонаже.
  • Лев Толстой — Сравнивается с автором по подходу к музыке и трагедии.
  • Матрена — Заботится о сыне, сталкивается с моральными дилеммами.
  • Иуда — Иуда описывается как персонаж, ищущий смысл и сталкивающийся с внутренними конфликтами, сравниваемый с персонажами Достоевского и Карамазовым.
  • Читатель — Выражает недовольство чрезмерным использованием метафор и аналогий.
  • Громобой — Сравнивается с Городничим, автор отмечает натянутую связь.
  • Городничий — Сравнивается с Громобой, автор отмечает натянутую связь.
  • Плюшкин — Он сравнивается с белым колоссальным стволом березы, лишённым верхушки, и рассматривается как отражение человеческой части природы.
  • Микишка — Объект заботы и моральных вопросов.

Цитаты

  • Позвольте, — скажет мне читатель, я уже и ранее заприметил у вас страсть к аналогиям и метафорам. Но здесь вы увлеклись непростительно
  • Власти тьмы не только нет музыки.
  • "Экстаз дал то же, что полемика. Цельность — только химера, смерть, хотя жизнь и может быть оправдана вечным дроблением этой риторической цельности."
  • "Поэзия в жизни. Поэзия идет вразрез общему течению жизни, заставляя нас видеть вокруг себя то, чего там нет и никогда не было."
  • Я не пишу панегирика поэзии… ей недостает многого: В ней нет гения, нет духа и творческого начала.
  • Красота людей, созданная Гоголем в этом творении, зло смеется над человеком.

Сводка по автору из Wikidata

1855–1909. Innokenti Fiodorovitch Annenski. русский поэт, драматург, переводчик, критик, педагог и административный деятель образования

Читать онлайн

Страница 3 из 4

БЕЛЫЙ ЭКСТАЗ

После цитаты: Я не мог не сожалеть: Я говорю здесь не о Тургеневе и не намерен разбирать его слов. Мне приятно только, что он не понял своей героини, значит, есть надежда, что он ее не выдумал, а она точно была и водила по кабакам эпилептика в веригах. Вот что мне приятно (ед. хр. 150, л.12).

После цитаты: «Душ мертвых нет…»: А христианству ее не хватало главного — любви к богу. Рабыне юродивого и нечем было любить. Она от природы только изумляется и хочет только видеть. Экстаз, если он и придет, наконец, увенчать ее вольную муку, будет холодный и ослепительно белый. Главное и самое страшное в существований Софи была его бесцельность, так как идея спасения не доступна тем, кто не знает вкуса в счастье. Искупительная сила страдания ничего не скажет ребенку, еще не познавшему сладости греха (ед. хр. 150, лл. 15–16).

После цитаты: Я не осуждал ее…: те девушки, которые пришли потом, точно, искали правды, и они думали, что нашли ее, и служили ей беззаветно. Но разве точно подобная же Правда была перед глазами тургеневской героини? Нет! Правда тех живет только там, где есть другие люди, и живет тем, что осуществляет их право на счастье, потому-то она и правда (ед. хр. 150, л. 17).

Ед. хр. 151 содержит разрозненные листы, представляющие собой наброски к статье. Наиболее существенные из них: «Поэзия в жизни. Поэзия идет вразрез общему течению жизни, заставляя нас видеть вокруг себя то, чего там нет и никогда не было. Именно в этом смысле тургеневская „Странная история“ говорит о жизни, осуществляющей поэзию.

В ней в сущности нет страдания, и вся она просветлена мыслью, т. е. безумием в обличье мысли. В ней нет мечты, точнее, она преображает в мечту…» (фраза обрывается, л. 3)

«Но самое страшное в ее существовании то, что у нее нет цели. Спасения ей вовсе не надо. Софи не испытала любви и не знает вкуса в счастье. Самые души, которые она может видеть, тоже не знали и не познают никогда наслаждения, кроме сознания своей нетленности и чистоты» (л. 14).

ИУДА, НОВЫЙ СИМВОЛ

После первого абзаца: Испытывая тайну души, русский писатель не может уже более не чувствовать над собою обаяния карамазовщины, как нельзя в тихую месячную ночь уйти в поле от желтого лунного лика и не мять на траве ее трепетных теней.

Этот бедный Иуда говорит колоритным языком персонажей Юшкевича, его тоска и стихийность не станут от этого менее стихийно-нашими. И если за Иудой во что бы то ни стало надо считать века, то они, наверное, не были веками блестящего предания и великой книги, а ушли целиком лишь на то, что жалобно стонущий ветер гонял это одинокое перекати-поле по безотрадным степям. Иуда искал, он всю жизнь искал… Иисуса, и это опять-таки было нашим исканием… Я, разумеется, говорю только о концепции Леонида Андреева. Иуда жил во сне, а наяву он любил лишь мучительно-неясную и непрестанно забываемую им мечту. И разве же это Иуда создал жизнь и останавливал время? Какая детская фантазия! Не приписывайте ее, пожалуйста, Леониду Андрееву. Напротив, это жизнь играла Иудой, пока, вдоволь натешившись над Иудиной мукой, не бросила его, наконец, к дохлым кошкам. А в награду за это, т. е. и за надрыв дерзания, и за всю жуткую сумятицу страстей, все та же жизнь, наша и ничья больше, уделила Иуде накануне его вечного бесславия каких-нибудь полчаса сумасшедшего, да и то отравленного ликования (ед. хр. 147, лл. 1–4).

После: и прощать в других Достоевский: Я не хотел бы смущать художественную ценность андреевского Иуды — в котором я берегу возможность нового откровения — параллелями из Достоевского. Но, может быть, для художника будет еще обиднее, если по поводу его искусства я примусь рассуждать о тысяче предметов, которые, в сущности, только мешали ему творить, или, наоборот, ограничу свое восхищение экзотическим налетом на его творении да пресловутой эпичностью колорита. Мой чуткий читатель, пожалуй, даже лучше оценит экзотизм Андреева без моих слов (ед. хр. 147, лл. 5–6). <…>

Что же касается до эпического колорита вроде «и доходил даже до одного моря и до другого моря, которое еще дальше», то я готов бы был, пожалуй, поговорить о нем, если бы автор столь часто не забывал о нем и сам, то и дело сменяя беспомощные формулы старого повествования на ювелирную работу новейшей марки — то в виде стройных и красиво расчлененных фраз, носительниц долгого сомнения, то в виде трепетных вспышек, внезапно осенившей поэта мысли.

Обе личины — хищная и оскорбленная — у Андреева разом и уродливо вылепились на его герое в виде какой-то сатанинской печати (ед. хр. 147, лл. 7–8).

После: в его полную слепоту: Трудно изобразить душу, именно душу фатального предателя скульптурное и осязательнее. У Достоевского, конечно, нет ничего подобного. Но Федор Павлович Карамазов менее уродлив, пожалуй еще тошнотнее Иуды, особенно, если вспомнить рядом с ним обе его причуды: и Елизавету Смердящую и Грушеньку.

Достоевский не писал уродов, зато он пугал нас масочной и отвратительной красивостью Свидригайлова и Ставрогина (ед. хр. 147, лл. 9-10). С. 149. После: Его рано отравили другие сны: Его тешит мысль, как бы это стать по ту сторону… чего бишь? добра и зла? Или, может быть, только страха и жалости? Он не хочет судить, более того, он хочет не судить (ед. хр. 147, лл. 15–16).

В автографе третья часть статьи называется «Бессознательное в Л. Андрееве». Она начинается словами: Мне хочется сделать еще одну дерзость: заглянуть в творчество автора Иуды на той глубине, где он, может быть, не хотел бы даже себя и узнавать. Но для этого вам придется усвоить себе разницу между _двумя приемами_ так называемого реального творчества, т. е. того, которое не может жить без прилива непосредственных впечатлений (ед. хр. 147, л. 28).

Страница 3 из 4

Вам также может понравиться

Страница 1 из 148

Назад12148Далее