Загрузка...
Нетерпение сердца — обложка книги
Читать бесплатно онлайн

Нетерпение сердца

Автор Стефан Цвейг
0+12k читателей
Язык книгиru
Возрастное ограничение0+
Темы
любовьбезнадежностьпараличвоенныйавстрияроманпсихологияисторияпарализованнаясудьба

Описание

Главный герой, молодой лейтенант Тони Гофмиллер, сталкивается с внутренним конфликтом между долгом и состраданием, когда его внимание привлекает парализованная девушка Эдит фон Кекешфальва. По мере развития сюжета он погружается в семейные тайны, медицинские дилеммы и моральные дилеммы, в итоге принимая решение покинуть службу и поддержать Эдит, но при этом сталкиваясь с последствиями своих действий.

Главный конфликт / проблема

Внутренний конфликт лейтенанта Тони Гофмиллер между долгом перед войной и состраданием к парализованной девушке Эдит, а также его попытки понять и принять ответственность за свои действия.

Ключевые идеи

  • Встреча лейтенанта с Гофмиллером открывает ему мир военной славы и личных связей
  • Сострадание и чувство вины становятся центральными мотивами после приглашения Эдит к танцу
  • Война и личный долг конфликтуют с человеческой эмпатией
  • Сила простого сострадания как источника личной ценности
  • Переход от чувства ничтожности к ощущению значимости
  • Внутренний конфликт между желанием помогать и страхом быть использованным
  • Влияние окружения и социальных ожиданий на личные решения
  • Врач-пациент: доверие и непредсказуемость взаимодействия
  • Переход от простого агента к аристократу через обман и умелое управление
  • Влияние прошлого и личных мотивов на текущие решения
  • Непредсказуемость поведения пациента как индикатор лечения
  • Быстрый обретённый успех может сопровождаться внутренним конфликтом и чувством вины.

Вывод

Книга приводит к выводу, что сострадание и личная ответственность требуют осознанного баланса, и что решения, даже если они направлены на помощь, несут за собой последствия, которые необходимо учитывать.

Кому полезна

  • Читатели художественной литературы, интересующиеся военными темами и моральными дилеммами
  • Люди, ищущие психологические и эмоциональные аспекты человеческих отношений
  • Те, кто ценит глубокий внутренний конфликт и развитие персонажей

Главные темы

  • Героизм и долг
  • Сострадание и личная ответственность
  • Моральные дилеммы

Персонажи

  • Тони Гофмиллер — Тони Гофмиллер – лейтенант кавалерии, чувствующий себя лишним, но открывающий в себе способность помогать. Он испытывает сострадание к парализованной Эдит, но боится, что его чувства будут восприняты как романтика. Внутренний конфликт между долгом и состраданием приводит к решению уйти из службы, но он остаётся тревожным, сомневается в своих действиях и чувствует вину за ложное обручение.
  • Эдит — Эдит – парализованная красавица, уязвимая и изолированная, но ценящая внимание Тони. Её письма раскрывают страсть и страх, она требует поддержки и внимания, эмоционально нестабильна.
  • Леопольд Каниц — Леопольд Каниц – бывший еврейский агент, ставший аристократом через обман и манипуляции. Он гостеприимен к Тони, но раздражён и недоверчив, просит помощи в отношении Эдит. Внутренний конфликт после сделки и участие в наследственной афере с княгиней Орошвар.
  • Доктор Кондор — Доктор Кондор – опытный врач, обсуждающий состояние Эдит и историю отца лейтенанта. Он заботится о пациентке, но скрывает детали, чтобы не тревожить Тони. Взволнованный, но осведомлённый о методах лечения, он требует от лейтенанта поддержки и старается защитить свою жену.
  • Илона — Илона – смелая и любящая, помогает лейтенанту в общении, поддерживает семейные традиции и понимает, что присутствие Гофмиллер может ранить Эдит, пытаясь объяснить сложность ситуации. Организует визит и помогает лейтенанту.
  • Ференц — Ференц – скептически относится к визитам Тони, высмеивает его, но поддерживает Гофмиллера и участвует в обсуждении.
  • Йозхи — Йозхи – участник шуток, поддерживает Ференца, но сомневается в честности Гофмиллера и задаёт вопросы о его обручении.
  • Балинка — Балинка – предлагает Гофмиллеру помощь в уходе из армии и поиске новой жизни за границей.
  • Полковник Бубенчич — Полковник Бубенчич – не позволяет Гофмиллеру убить себя, выдает приказ о переводе в резерв и помогает скрыть скандал.
  • Клара — Клара – слепая жена Кондора, ведёт вязание и обеспокоена состоянием Эдит.
  • Фрейлейн Дитценгоф — Фрейлейн Дитценгоф – молодая женщина, благодарна за продажу, но остаётся настороженной.
  • Голдбаум — Голдбаум – участник беседы о портсигаре, проявляет интерес к Тони.

Цитаты

  • «Нетерпение сердца» — это не сострадание, а истинное действие, требующее решимости.
  • «Я не мог бы не пригласить бедняжку танцевать…» — слова лейтенанта, отражающие его внутренний конфликт и чувство вины.
  • Мне, молодому человеку, скромному, заурядному офицеру, дана власть осчастливить кого-то!
  • Быть может, чтобы объяснить себе то упоение, в которое я пришёл после неожиданного открытия, я должен был вспомнить, что с детских лет меня всегда подавляло сознание собственного ничтожества.
  • "Врач и пациент – это как если бы вы открыли свою душу перед Богом, и я не могу сказать, что эта непокорность мне не по душе."
  • "Переход от простого агента к аристократу через обман и умелое управление – это то, что делает Леопольда Каница настоящим мастером своего дела."
  • «Бедняжка, — подумал он, — крепко же ты попалась!»
  • «Провожу её до отеля, — мелькнуло у него в голове, — и дело с концом»
  • Пожалуйста, никаких дискуссий по этому поводу! Никому другому я ни словом не обмолвился.
  • Насколько важно, чтобы вы не оставляли меня в отчаянии.

Сводка по автору из Wikidata

1881–1942. Stefan Zweig. австрийский писатель

Читать онлайн

Страница 100 из 101

После обеда она приказала поднять себя на террасу. Илона, словно что-то смутно предчувствуя, была обеспокоена ее необычайной веселостью и не отходила от нее ни на шаг. Но в половине пятого — как раз в тот час, когда я обычно приходил к ней, — за пятнадцать минут до того, как прибыла моя телеграмма и приехал Кондор, Эдит попросила подругу принести ей какую-то книгу, и Илона, к несчастью, уступила этой невинной просьбе. Одной минуты было достаточно. Эдит, не в силах совладать с мучительным нетерпением, привела в исполнение свой замысел — точно так, как она говорила мне однажды, — на той самой террасе. Все произошло, как в моих кошмарных видениях.

Кондор еще застал ее в живых. Как это ни странно, ее легкое тело не получило значительных повреждений; в бессознательном состоянии ее доставили в Вену на санитарной машине. До поздней ночи врачи еще надеялись ее спасти, и потому в восемь часов вечера Кондор позвонил мне из больницы. Но в ту ночь, на двадцать девятое июня, после убийства престолонаследника, поднялась тревога во всех учреждениях империи, и телефонные линии были отданы в распоряжение гражданских и военных властей. Четыре часа Кондор тщетно ждал связи. Лишь после полуночи, когда врачи установили, что надежды больше нет, он аннулировал заказ. Полчаса спустя Эдит скончалась.

Я уверен, что из сотен людей, призванных в те августовские дни, лишь немногие шли на фронт так хладнокровно и даже нетерпеливо, как я. Не потому, что я жаждал воевать; я видел в этом всего лишь выход, спасение для себя; я бежал на войну, как преступник в ночную тьму. Четыре недели до начала военных действий я был в безысходном отчаянии и растерянности. Я презирал себя, и сейчас еще воспоминание о тех днях для меня мучительнее самых ужасных часов на поле битвы. Ибо я знаю, что своей слабостью, своей жалостью — когда я подал надежду, а затем сбежал — я убил человека, единственного человека, который страстно любил меня. Я не решался выходить на улицу, сказался больным и сидел в комнате. Я написал Кекешфальве, чтобы выразить свое участие; увы, там действительно не обошлось без моего участия — он не ответил. Я засыпал Кондора письмами с объяснениями и оправданиями, он не отвечал. Я ни строчки не получил ни от товарищей, ни от отца — на самом деле, конечно, потому, что в это критическое время он был перегружен работой в министерстве. Но мне это единодушное молчание казалось заговором осуждения. Все сильнее овладевала мной безумная мысль: все осудили меня так же, как я сам осудил себя, и считают меня убийцей, потому что я сам считал себя таковым. В то время, когда вся страна была взбудоражена, когда по всей Европе гудели провода, передавая страшные известия, когда шатались биржи, мобилизовывались армии, а наиболее осторожные уже упаковывали чемоданы, — в то время я думал только о своем предательстве, о своей вине. Отправка на фронт означала для меня освобождение, война, погубившая миллионы невинных, спасла меня, виновного, от отчаяния (не подумайте, что я восхваляю ее).

Я терпеть не могу громких слов. Поэтому я не говорю, что искал смерти. Я говорю лишь, что не боялся ее или, по крайней мере, боялся меньше, чем большинство других. И возвращение в тыл, где были люди, знавшие о моей вине, страшило меня больше, чем все ужасы войны, — да и куда мне было возвращаться, кому я был нужен, кто еще любил меня, для кого, для чего мне было жить? Поскольку быть храбрым означает не что иное, как не испытывать страха, — в этом нет ничего возвышенного, я не солгу, если скажу, что действительно был храбрым в бою, так как даже то, чего самые мужественные из моих товарищей боялись больше смерти — быть искалеченным, стать обрубком, — не пугало меня. Наверное, если бы я сам оказался беспомощным калекой, предметом чужого сострадания, я воспринял бы это как заслуженную кару, как справедливое возмездие за то, что мое собственное сострадание было слишком трусливым и бессильным. Если смерть не настигла меня, это не моя заслуга; десятки раз я шел ей навстречу, с холодным равнодушием смотрел ей в глаза. Когда вызывали добровольцев на особо опасное дело, я был в числе первых. Когда приходилось жарко, я чувствовал себя хорошо. Оправившись после первого ранения, я попросил перевести меня в пулеметную роту, потом в летную часть; кажется, мне действительно удалось там кое-чего добиться на наших «гробах». Но всякий раз, когда в приказе слово «храбрость» упоминалось рядом с моей фамилией, я чувствовал себя обманщиком. А если кто-нибудь слишком пристально вглядывался в мои ордена и медали, я поскорее отворачивался.

Когда эти четыре бесконечных года остались позади, я, к моему удивлению, обнаружил, что, несмотря ни на что, могу жить в том, прежнем мире. Ибо мы, возвратившиеся из ада, ко всему подходили теперь с новой меркой. Одно дело — иметь на своей совести смерть человека в мирное время и совсем другое — если ты прошел через мировую бойню. В этом огромном кровавом болоте моя личная вина целиком растворилась во всеобщей вине; ведь я сам, своими руками установил пулемет, который в бою под Лимановой начисто скосил первую волну атакующей русской пехоты. Потом я сам видел в бинокль остекленевшие глаза убитых мною людей, смотрел на раненых, которые часами стонали, повиснув на колючей проволоке, пока не погибали в муках. Под Герцем я сбил самолет, он три раза перевернулся в воздухе, потом среди камней взметнулся столб пламени, и мы своими руками обыскивали обугливающиеся, еще дымящиеся трупы. Тысячи и тысячи людей, шагавших со мной в одном строю, делали одно и то же: убивали — карабином, штыком, огнеметом, пулеметом и просто кулаком, — все мое поколение, сотни тысяч, миллионы во Франции, России, Германии. Какое значение имело одно убийство, одна личная вина в сравнении с тысячами убийств, с мировой войной, с массовым разрушением и уничтожением человеческих жизней, самым чудовищным из всех, какие знала история?

И еще одно: в этом вернувшемся мире мне уже не угрожал ни один свидетель моего преступления. Никто не мог обвинить в давнишнем трусливом поступке человека, отмеченного высшей наградой за храбрость, никто не мог упрекнуть меня за мою роковую слабость. Кекешфальва ненадолго пережил свою дочь; Илона, ставшая женой нотариуса, жила в какой-то югославской деревне, полковник Бубенчич застрелился на Саве; мои товарищи или погибли, или давно позабыли ничтожный эпизод — ведь за эти четыре апокалипсических года все, что было «прежде», стало таким же никчемным и недействительным, как старые деньги. Никто не мог обвинить меня, никто не мог меня осудить; я чувствовал себя, как убийца, который только что закопал труп своей жертвы в лесу, и вдруг выпадает снег, белый, густой, тяжелый; он знает, что это покрывало на много месяцев скроет его преступление, а потом всякий след затеряется. И я набрался мужества и стал жить. Так как никто не напоминал мне о моей вине, я и сам забыл о ней. Сердце умеет забывать легко и быстро, если хочет забыть.

Страница 100 из 101

Вам также может понравиться

Страница 1 из 407

Назад12407Далее